Воспоминания Т. Зинкевича — Дни тревоги.

Участники

Страна: СССРПериод: Гражданская война и интервенция (1918-1922) 10-го марта 1918 г. в Архангельске начал открыто функционировать комитет большевиков и меньшевиков, а также возникла организация эс-эров. В это время начал организовываться Совет рабочих и солдатских депутатов. Идея превратить советы в органы власти все более и более находила сторонников среди архангельских рабочих и солдат. Трудящиеся массы уже видели в советах и их решениях проявление своей классовой воли. Меньшевики и эс-эры усиленно стремились к тому, чтобы сделать Совет организацией, подсобной временному правительству. 1-го мая в Архангельске была устроена манифестация. Я, выступая от имени большевиков, заявил, что большевики оказывать помощь временному правительству будут постольку, поскольку временное правительство изменить свою внешнюю политику в сторону скорейшего заключения мира. Несмотря на это большевики полагают, что ход развития русской революции пойдет таким путем и темпом, что советы должны быть превращены в органы власти при поддержке вооруженного народа. Во время речи кто то из толпы крикнул: „это предатель“, „шпион“ и др. нелестные названия. На трибуне появился, кажется, Кошкин — б. меньшевик, зело веровавший в „чистую“ демократию, или Бустрем В. В., б. интернационалист (ныне оба в рядах нашей партии) и заявил, что никто не имеет права прерывать ораторов, пусть каждое социалистическое течение выявит свою точку зрения; толпа, однако, продолжала волноваться. Тогда на трибуну поднялся представитель от моряков и заявил, что кто посмеет перебивать ораторов, тот будет моряками арестован. Это заявление подействовало более отрезвляющим образом, чем призыв т. т. Кошкина или Бустрема. Реальная сила возымела свое действие куда лучше, чем красивые слова. В общем уже 1-го мая 1917 г. в Архангельске „большевики“ имели сторонников среди солдат, моряков и рабочих больше, чем эс-эры и меньшевики. В мае—июне „временное правительство“, как известно, подготовляло общественное мнение к июньскому наступлению. Не забыли, конечно, и Архангельск. Хотя здесь не было готового „пушечного мяса“, но считали, что солдаты и моряки должны выявить свое отношение к дальнейшему продолжению войны. 14 дружина, выйдя на плац перед казармой, после 3-х часового обсуждения этого вопроса, приняла резолюцию, смысл который был таков: „всеми мерами стремиться к братанию с германскими солдатами“. Война была обрисована, как насос, выкачивающий кровь из солдат и рабочих. После принятия этой резолюции эс-эры в лице полковника Зуева стала называть дружину зараженною. В дни июньского наступления в Архангельске было устроена „народное“ гулянье, был организован кружечный сбор, но вся эта эс-эровская затея не имела положительного результата. Создать искусственно общественное мнение в пользу продолжения войны эс-эрам и меньшевикам даже и при поддержке английского консульства не удалось. Рабочие, солдаты и моряки безусловно были против войны и вполне солидарны с большевиками. Июльское выступление рабочих и солдат в Ленинграде вызвало сильную тревогу среди архангельских эс-эров и меньшевиков. Радио-телеграф был занят меньшевиками. Наша большевистская организация, насчитывавшая в городе около 40—60 человек, ничего активного предпринять не могла и комитет ограничился лишь посылкою в ЦК партии телеграммы с приветствием выступления петроградских рабочих. Была-ли отправлена телеграмма по назначению—неизвестно: на телеграфе были если не сторонники монархизма, то во всяком случае абсолютные сторонники временного правительства. На заседании Горсовета, при обсуждении июльского выступления, наша фракция *) слышала лишь звериный рев со стороны эс-эров и меньшевиков. Как сейчас вижу меньшевика Жидкова на трибуне, громящего большевиков, как германских шпионов. Зал усиленно рукоплещет. От имени фракции большевиков выступил я и, доказывая ложность распространяемых буржуазией и усиленно поддерживаемых меньшевиками и эс-эрами слухов о шпионстве, напомнил, что армия и большинство рабочих лесоп. заводов идут за нами. Жидков в заключительном слове назвал нас „предателями и изменниками родины“. После окончания его речи „социалисты“ готовы были нас разорвать, но ограничились лишь истерическими криками—„долой шпионов“ и т. п. После июльского выступления нам в Архангельске работать было трудно, но к концу августа положение изменилось к лучшему. Патриотический угар скоро прошел, и меньшевикам и эс-эрам приходилось считаться с тем, что они превращаются в „командующих без солдат“; рабочие все более и более стали отходить от этих партий. Выборы в совет давали большинство сторонников „большевиков“, то же самое и с выборами в Учредительное Собрание, где коммунисты по городу получили больше голосов, чем эс-эры и меньшевики. При выборе делегатов на II-й Всероссийский С’езд эсеры и меньшевики об’единились и провели одного делегата меньшевика Муравина. От большевиков был избран Зинкевич и беспартийный моряк Лопуховский, голосовавший на с’езде вместе с балтийцами за передачу власти советам. Надо указать на то, что союзниками было истрачено много франков и долларов на политическую обработку моряков, но все их попытки не достигали успеха. Наша партия с ее программой действий, понятной и близкой каждому трудящемуся, одерживала победу. Ни одна конференция среди моряков и рабочих не проходила, что бы не были приняты резолюции, предложенные нами. После 7 ноября перед арханг. большевиками стала большая задача: *) Во фракцию большевиков Горсовета входили Петров, Новов, Тимме, Зинкевич и Прикис. Нужно было превратить Совет в орган пролетарской диктатуры. Большинство в городском исполкоме принадлежало меньшевикам: их было 8, нас 7 Губисполкома еще не было. Продолжал существовать главнач *). Городская управа с душою продолжала свою работу по старому. На октябрьский переворот эс-эры и меньшевики смотрели как на нечто быстро проходящее, большевиков называли „Калифами на час“ и т. п. Но время шло, меньшевистские и эс-эровские речи не оказывали никакого влияния. Рабочие, солдаты и моряки все больше понимали, что только такими действиями, на путь которых стало сов. правительство, можно спасти страну от русской и иностранной контр-революции. Заключение Брестского мира и роспуск учредительного собрания трудящиеся Арх-ска признали правильным, как не старались эс-эры внушить что Бресткий мир петля на шею трудящихся масс, а роспуск учредительного собрания неслыханное в истории издевательство над правами всего народа. Но лучше иметь на шее не совсем затянутую петлю, чем получить пулю в лоб. Дальнейшее сопротивление Германии со стороны советских войск было невозможно, следовательно, русская революция должна была погибнуть под ударами Германии. Это трудящиеся Архангельска хорошо взвесили. Было видно, что русская буржуазия совместно с „социалистами“ будет вести серьезную борьбу против соввласти, но они понимали, что в Совроссии для них нет реальной силы, на которую им можно было бы опереться в борьбе против Советов, взоры их стали устремляться заграницу. Архангельск, как центр севера должен был быть занят „союзниками“. Совправительство было хорошо осведомлено о замыслах „союзников“. В Архангельск была прислана полномочная комиссия по разгрузке Архангельска во главе с тов, Сулимовым. Надо сказать, что в период империалистической войны царская Россия могла сноситься со своими „союзниками“ только через Архангельск. Англия и Франция в меру своего достатка и насколько это было выгодно „союзникам“ снабжали Россию военным снаряжением и в результате в Архангельском порту к октябрьской революции находилось очень много всевозможного товара, который „союзники“ не хотели упустить в центр Совроссии, а Совправительство стремилось как можно скорее освободить порт от всего ценного. Архангельсцам пришлось в этом отношении не мало поработать. Железно-дорожное ведомство отказывалось подавать в порт поезда, в виду снежных заносов и вообще засорения жел. дор. линий. Приходилось останавливать лесопильные заводы и рабочих заставлять очищать линию от снега и льда. Чья-то незаметно действующая рука направляла работу в обратную сторону. Приходилось действовать только революционными мерами. В связи с отсутствием средств нам пришлось прибегнуть к выпуску архангельских денег, „моржовок“, как их называли. Потом они были аннулированы соввластью. Эта мера хотя в малой степени, но помогла в период денежного кризиса. Мне приходилось в Питере хлопотать об отпуске средств и говорить по этому вопросу по телефону с тов. В. И. Лениным. Т. Ленин *) Главноначальствующий воен. и морск. силами. сказал, что он поговорит с тов. Спунде, работавшим тогда в банке, чтобы он Архангельск выделил по нуждаемости в дензнаках в особую категорию. Владимир Ильич сказал, чтобы мы, архангельцы, как можно скорее перевозили груз из Архангельска, ибо „союзники“ окончательно решили занять север. Владимир Ильич извинялся, что он меня лично не может принять (в это время он как раз собирался из Смольного в Москву, куда переезжал Совнарком). Как сейчас помню его хриплый голос, как он любовно, братски давал мне совет увозить по возможности все ценное. Мне, бывшему сыну раба, подручному дворника, вынесенному на гребне русской революции, пришлось вести разговор с вождем мирового пролетариата. Это доставляло громадное душевное удовольствие. Хотя разговор и был не весело настраивающий, но в ту минуту я чувствовал себя сказочным Геркулесом. К моменту моего возвращения из Питера в Архангельске уже было ясно, что „союзники“ намерены оккупировать север. Надо сказать, что создание в Архангельске красной гвардии в рабочих районах шло быстрым темпом. Тов. Зенкевич, военный губернский комиссар, получив необходимые директивы от тов. Подвойского, быстро создал крепкое ядро из самых активных и сознательных элементов. Положение с продовольствием в Архангельске делалось все затруднительнее. Губисполкому за короткий промежуток времени не удалось создать хорошо-работающего продовольств. аппарата. Хлеба давали по фунту в день, хлеб был из овсяной муки и настолько плохо смолот, что к употреблению в пищу для детей совершенно не годился. Это обстоятельство давало повод нашим врагам вести усиленную агитацию среди рабочих. Главой всего продовольственного дела, был меньшевик Папилов. На рейде Двины стоял английский пароход с 30.000 пудами муки-крупчатки, которая нами не была взята. Рабочие к агитации эс-эров и меньшевиков относились очень критически и когда им указывалось на обилие белой муки, то они отвечали, что они не намерены за белую муку предавать Советскую власть и обещали терпеть голод до тех пор, пока Соввласть не окрепнет и не будет иметь возможность удовлетворять все потребности страны. В июне м-це „союзники“ начали свою деятельность в гор. Мурманске. Заключив пресловутый „деловой контакт“ с Исполкомом, во главе которого стоял Юрьев, „союзники“ начали расширять сферу своего влияния по линии ж. д. Дойда до города Кеми, они встретили там не мурманских предателей, вроде г. Юрьева, а честных борцов за социальную революцию в лице тов. Каменева и др., которые были по занятии Кеми союзниками расстреляны. В первых числах июня Архгубисполком узнал об этом зверском поступке „союзников“. Для того чтобы убедиться в правильности этих известий, он пригласил Английского консула Юнга, и адмирала Кемп, которым были заданы вопросы: 1) Известно-ли Английскому консулу и морскому командованию о захвате Мурманского побережья до Кеми включительно. 2) Знают-ли они о расстреле председателя тов. Каменева и др. членов Уисполкома. 3) Если известно, то что намерен г. консул и морское командование сделать для того, чтобы в самом непродолжительном времени освободить Советскую территорию от иностранных войск и наказать виновников за те злодеяния, жертвами которых пали члены Уисполкома. Получив вопросы от тов. Виноградова Павлина Федор. (убитого на р. С.-Двине и схороненного в Петербурге) консул и адмирал быстро обменялись взглядами, но говорить и по английски между собою не решились, очевидно из опасения, что большевики имеют человека, который знает английский язык. Адмирал Кемп, седой старик и красный, точно чайник из красной меди, начал с того, что „слухам нужно как можно меньше верить, ибо Германия принимает все меры к тому, чтобы помешать установить дружеские отношения между английским и русским народами. Дальше г. Кемп продолжал, что он не хочет верить, чтобы английский народ, народ демократический, уважающий убеждение всех и каждого, смог бы встать на путь кровавой расправы. Вообще адмирал и консул определенно заявили, что они не могут поверить этим сведениям, т. к. они исходят от Германии. В подтверждение своего мнения, консул предложил поехать специальной комиссии совместно с адмиралом в Кемь и лично убедиться в правильности изложенной информации. Губисполком с этим предложением согласился. Мы хорошо знали, что наших товарищей в живых уже нет, и комиссию решили послать лишь с той целью, чтобы навести справки о количестве десанта, о положении в оккупированной Кеми и т. д. Прежде чем описывать поездку в гор. Кемь, я должен упомянуть о том, что к этому времени в Архангельск был колоссальный наплыв „беженцев“ из центра России. „Беженцы“ шли в Архангельск и по заранее разработанному плану, намеревались захватить Арх-ск без боя, но бдительность пролетарских органов помешала выполнить этот злодейский план. В центре Совроссии происходила мобилизация; была она об’явлена и в Архангельске, но благодаря провокаторской работе эс’эров и меньшевиков успеха не имела. Крестьяне по своей темноте и будучи уже распропагандированными эсэрами и кулаками определенно заявляли, что они воевать против „союзников“ не пойдут, а вот против Германии с полным удовольствием, но это был своеобразный политический маневр изобретенный эс-эрами и внушенный крестьянам. Крестьянство Арх. губ., не знавшее помещичьего гнета и не испытавшее земельной тесноты, которая существовала в центральных губерниях России, относились и к Октябрьскому перевороту как-бы безразлично, ибо оккупация „союзниками“ Севера научила их понимать разницу во власти. Политическое положение в губернии было не в нашу пользу. Лишь в рабочих районах Архангельска настроение было высоко-революционное. 11 го июля Комиссия Губисполкома в составе Виноградова П. Ф., Зенкевича И. с представителем от моряков тов. Князева отправилась в г. Кемь на п/х. „Гориславна“. Прежде, чем поехать, мы посетили адмирала Кемп на его яхте, г. Кемп был с нами до невозможности вежлив, угостил чаем, от которого покойный т. Виноградов отказался, а я и т. Князев для „отвода глаз“, выпили по чашке. Г. Кемп пустился хвалить порядки, царящие в Англии. Виноградов ему возражал, указывая на то, что Советы, как форма власти, куда демократичнее Английского парламента с палатой лордов. Никто из нас не предполагал тогда, что г. Кемп из такого добродушного старика, сделается матерым диктатором. 12 го июля мы были на рейде Попова острова (8 верст от г. Кеми). Не выходя на берег, можно было видеть, что местность занята „союзниками“, ибо у каждого почти здания стоял „союзнический“ солдат. Когда мы пришли на яхту г. Кемп, то уже видно было, что здесь сфера нашего влияния абсолютно отсутствует. Встречали нас на яхте уже не так, как в Архангельске. Г. Кемп сделался каким-то угрюмым. Тов. Виноградов спросил его: „почему здесь вывешены старые национальные флаги?“ Кемп ответил: „здесь власть наша и говорить громко не рекомендуется, а надо делать так, как прикажет вот г. полковник“, и он указал на стоящего рядом французского полковника. Теперь нам уже не предлагалось ни чаю, ни сигарет. Когда т. Виноградов стал просить, чтобы нас доставили в Кемь, то г. Кемп указал, что это будет сделано, как обязательство, данное им в Архангельске. 13-го июля трое нас и г. Кемп с полковником были в Кеми, наш вагон был отцеплен солдатами сербами; прежде чем нас выпустили из вагона, Кемп сделал какое-то распоряжение сержанту, ехавшему с нами. Сержант пошел в вокзал и вернулся минут через 10—15 с телеграммой из Мурманска, в которой сообщалось, чтобы делегатов Архангельских на берег с п/х. не выпускать. Кемп перед нами извинился, что данное нам обещание он выполнить не может, ввиду того, что в Мурманске есть власть выше его. Для нас вся эта комедия была до чрезвычайности проста и ясна. Кемпу нужно было уехать из Архангельска, у него судно было не боевое, и мы при желании могли-бы его задержать, как заложника. Пока продолжалась история с телеграммой, тов. Князев вошел в разговор с конвоиром, стал ему доказывать никчемность пребывания здесь союзников, посоветовал ехать в свою Сербию и совершить социальную революцию по примеру русских рабочих. Солдат во время разговора стал ругать „большевиков“ предателями, которых нужно вешать; т. Князев ответил, что не хватит веревок во всей Европе. Я подошел к окну и посоветовал т. Князеву „не метать бисер перед свиньями“. Услышав слово „свинья“ и поняв, что оно относится к нему, серб вызвал дежурного офицера. Я от окна отошел. Через 2—3 минуты солдат в сопровождении офицера вошел в вагон. Офицер потребовал, чтобы я шел за ним в комендантскую. Перспектива очутиться в руках этих „вояк“ была не из приятных. Тов. Виноградов резким тоном заявил, что „мы не позволим взять нашего товарища, и если вы хотите его взять, то берите нас всех“. Тогда г. Кемп обратился к офицеру: „Я этих людей должен доставить в Арх-ск как можно скорее в силу данного мною Губисполкому обещания, а поэтому, если бы и действительно слово было сказано, их задержать из-за этого нельзя“. Офицер и солдат удалились, а Кемп начал нам делать упрек в том, что-де „вы, еще не выходя из вагона, уже учинили „скандал“, оскорбив солдата, защищающего права всех наций“. „Кроме конечно, прав Сов. власти“,—заметил ему тов. Виноградов. „Да, господа, продолжал г. Кемп, если королю нашему будет угодно приказать защищать Советы, то я как королевский солдат должен буду выполнить и этот приказ“. Тов. Виноградов высказал сомнение, что вряд-ли бы нашелся такой король на свете, который бы стал защищать Советы и попросил, чтобы нас скорее доставили на пароход. Через час мы были уже на „Гориславне“, которая имела пулеметы и одно орудие. Англичане не хотели начать с захвата делегации, они, очевидно, боялись испортить этим свое „дело“. Мы получили некоторые сведения о том, при каких обстоятельствах были расстреляны наши т. т. По словам француза-полковника, т. Каменев убил бомбою английского офицера, а солдаты этого офицера-начальника очень любили за его доброту и убили т. Каменева и др. членов Уисполкома. Полковник высказал свое „сожаление“, что „нечаянно“, пролита кровь, но... „здесь виноват т. Каменев и его друзья“. „Не виноват-ли тов. Каменев в том, что вы сюда пришли“? „Мы пришли спасать Россию“. Возвратясь 18-го июля в Арх-ск, мы обрисовали положение, как оно было в действительности. „Союзники“ уже заняли Сумский посад, Соловки и дальше должны будут занимать г. Онегу и Архангельск. Нужны энергичные усилия для организации отпора оккупантам. Из центра был командирован т. Вохромеев (моряк), знающий устройство минных заграждений, а по сухопутной части—дело обороны было поручено б. генералу Потапову (тоже приехавшему из центра). Для общего руководства обороной был избран военный совет под руководством, кажется, т. Попова С. К. (Предгубисполкома). В совет входили т.т. Зенкевич (Губвоенком), Гуляев, Вохромеев, быв. контр-адмирал Викорст, Шилкин и др., всего 9 лиц. Было решено для задержи „союзников“ заградить фарватер Двины, потопив ледокол „Святогор“. Один товарищ предложил потопить английский пароход, Потапов ответил ему, что Англия еще пока не порвала дипломатических сношений с нами, а следовательно, мы не имеем юридического права топить ее судно. Вот в какие „правовые“ дебри завел Потапов Военсовет, и было решено утопить наш первоклассный ледокол „Святогор“. Сказано—сделано. Повели его „голубчика“ на потопление... а враг тем временем „не порывая с нами дипломатических сношений“ (их вовсе и не было) расстреливал наших т.т. и забирал Сов. территорию. Военсовету пришлось выделить часть войска для защиты ст. „Обозерской“, на которую идет тракт из г. Онеги. Мы знали, что „союзники“ будут стремиться скорее занять жел. дорогу в том направлении, чтобы отрезать Архангельск от центра. Для защиты входа в С.-Двину была устроена батарея из двух хороших пушек „Канэ“ на остр. Мудьюге и если батарея не выдержит боя с вражескими судами,—решили загородить фарватер судном, под’ем которого задержал-бы вход неприятельской эскадры в реку на несколько дней. Так предполагали большевики, но иначе располагал адмирал Викорст. Он сделал так, что динамит не взорвался и поднять „Святогора“ можно было в 3—5 часов. Так и случилось. В дни перед захватом Архангельска на набережной Двины весь день до темной ночи можно было наблюдать гуляющую публику не в рабочих, конечно, блузах, а в шелковых платьях, внимательно наблюдающую за горизонтом по направлению к Белому морю. Город жил в атмосфере всевозможных слухов. Некоторые „очевидцы“ говорили, что они своими глазами видели, как Ленин и Троцкий садились в подводную лодку. 1-го августа, около 5 часов утра, дежурный член Губисполкома получил телеграмму с Мудьюги, что наша батарея разбита английским крейсером „Антетов“. Т. Кукин, комиссар батареи, убит, моряки, обстреливаемые с аэропланов, принуждены были отступить. Надежда была только на заграждение Двины. Около 7 часов утра над городом показался неприятельский аэроплан, сбрасывающий прокламации, в которых генерал Пуль писал, чтобы „все рабочие и служащие продолжали работать и что им „союзническая“ оккупация „ничего худого не несет“. „Задача союзников“, говорилось в прокламации, „заключается в том, чтобы установить в стране порядок“. Было, конечно, ясно, о каком порядке „тоскует“ генерал Пуль. Ни одной бомбы аэроплан не сбросил, очевидно полагая, что первый раз нельзя подносить такие „подарки“. Появление аэроплана внесло некоторую панику среди железнодорожников. Антисоветский элемент поднял голову. Начали организовывать ячейки противодействия эвакуации Совучреждений. Около 8 часов Губисполком решил вопрос об эвакуации Архангельска Было решено все отделы срочно перебросить в гор. Шенкурск, а Архангельск защищать до последней возможности. Важно отметить следующее: белогвардейский штаб в день эвакуации уже начал свою работу. Полковник Берс, начальник дикой дивизии, к вечеру готовился арестовать членов Губисполкома и коммунистов вообще. Помню,—я зашел в штаб Военсовета в этот день Тов. Попов С. К. сидит с мутными глазами, точно пьяный; он не спал третьи сутки. Тов. Виноградов П. привел задержанного офицера, у которого обнаружил несколько сот тысяч рублей „николаевскими“ и несколько паспортных бланков. Его намеревался допрашивать чуть-ли не весь Военсовет. Я предложил передать офицера в Губчека, а Совету заняться делом обороны города. Потапов начал успокаивать меня, что все меры приняты, город может держаться несколько недель, а за это время Центр даст подкрепление. Говоря это, Потапов подозвал меня к военной карте и стал быстро водить пальцами по ней, указывая пункты, где сосредоточены наши силы. Они были расположены так: рабочие Маймаксанского района были направлены на остров Мудьюг. Батальон Г. Н. „железный“ был переведен на ст.-пристань. В городе оставался только 1 Советский полк, на который надеяться было нельзя, ибо он состоял из вновь мобилизованных, которые были настроены по мирному. Таким образом, город был совершенно очищен от войск, преданных Советской власти. Рота латышей также была отправлена на Архангельск-пристань. Я указал Потапову, что дело с обороной плохо и что Потапов, как это видно, обороняется не от англичан и французов, а от нас, коммунистов. Военный совет совершенно не знал о том, что динамит не взорвался и „Святогор“ только лежит на дне, потопленный водою. Тов. Попов со мною в этой оценке согласился, „но, что-же делать“,—говорит он, „если мы не сумели создать своего военного аппарата?“ „Приходится пользоваться тем, что есть“. На этом мы расстались, он мне пожелал скорее возвращаться из Шенкурска, а я ему—смотреть в „оба“ за Потаповым. 1-го августа, около 9 часов вечера, учреждения погрузились на пароходы. Около 10 часов вечера на пароходе „Св. Савватий“ было устроено заседание членов Губисполкома, на котором было решено т. т. Яунозолын, Иконника и др. оставить в Архангельске. 2 го августа, около 2 часов утра, наша „эскадра“ отправилась вверх по Двине. Перед от’ездом, английский пароход, стоящий у города, по радиотелеграфу сообщил о происходящем в Архангельске командующему крейсером „Антетов“. Командированные на пароход моряки сняли с радио-аппаратов ключи. Около 2—3 часов дня мы были уже в Березнике, здесь мы узнали, что Соввласть в Архангельске пала, и что за нами послана погоня. После таких известий мы устроили совещание совместно с т. т. из Центра. На совещании было решено ехать не в Шенкурск, а в Котлас, ибо „союзники“ сразу-же должны выслать за нами пароходы-канонерки. В Березниках мы оставили т. Шишигина для связи с тов. Виноградовым П. Ф. и поехали в Котлас. Пароход „Рюрик“, на котором были погружены банковые ценности, шел с быстротою 8 верст в час, а „Св. Савватий“ 12—18, пришлось пароход „Св. Засима“, идущий нам на встречу из Котласа, задержать и перегрузить ценности. Тогда в час, мы стали делать не 8 верст, а 15. Догнавшие нас моряки подробно передали о том, как Архангельск взят „союзниками“. „Союзники“ без больших усилий подняли ледокол „Святогор“ и около 11 часов утра крейсер „Антетов“ был уже у Соборной пристани, где его встречали со звоном колоколов. Местная белогвардейщина преподносила „хлеб и соль“ своим избавителям. Таким образом, маймаксанские рабочие и моряки были от города в нескольких десятках верст и совершенно отрезанными. Враг пришел в Архангельск, не встретив никакого сопротивления. Источник: (1925) Сборник Истпарта Архангельского губкома РКП(б) - Стр. 5-13