Лемешко — Военморы при белых.

Участники

Страна: СССРПериод: Гражданская война и интервенция (1918-1922) В начале марта 1918 г. я, как моряк, был направлен на военный ледокол „Микула Селянинович“. После небольшого экзамена я был назначен кочегарным старшиной. В марте месяце мы отправились в Кемь, где наступали белые финны. По прибытии нашего судна на остров Попов, нас встретили жители и комиссар красногвардейского отряда (фамилии его не помню), который заявил, что в Кеми комитет арестован. Наши матросы моментально выступили все, за исключением дежурных, которые несли вахту. Установив судно, мы связались с Кемью телефоном, который сами провели на колокольню, превратив ее в наблюдательный пост. Разведчики ушли в разные стороны с ракетами. Это было ночью. Прибывшая с нами рота красноармейцев с двумя пулеметами отправилась на позицию. По обнаружении неприятеля мы открыли огонь из орудий. Среди белогвардейцев, не ожидавших нас зимой с судном, началась паника, что обеспечило нам успех. В три дня мы ликвидировали белогвардейские банды, освободив комитет, арестованный буржуазией Кеми. Над виновниками был учинен суд, по приговору которого было расстреляно 11 человек главарей гор. Кеми. При ликвидации белых банд жертвы у нас были невелики: у пулемета был убит командир роты, который не желал отступить и сдать сопку и пулемет. С ним было убито 4 человека и ранено 7. Нагрузившись углем, мы отправились в Соловки за мощами и монастырскими ценностями, но, придя в Соловки, созвали судовое собрание, на котором большинством голосов решили не трогать ничего, а только высадить отряд кр-цев, который был все время с нами на судне. Мы потребовали подводы из монастыря, которые прибыли и увезли отряд красноармейцев. Мы на своем судне отправились в Архангельск, хотя по радио нам было предложено возвратиться на остров Попов ввиду того, что судно наше получило пробоину, но мы не согласились и держали путь на Архангельск, потому что получили сведения о заговоре белогвардейцев против Соввласти. Стоя в военном порту в Соломбале, мы устраивали частые собрания, на которых решили защищать интересы революции до последней капли крови. Разногласий среди нас не было, но со „Святогором“ частично были, т. к. на „Святогоре“ была команда новая в большинстве из местной молодежи. Во главе команды стоял Дреер. У нас же на „Микуле“ командиром был Гутерштрасер, ныне служащий, кажется, на ледоколе „Макаров“. На судоремонтном заводе в то время уже шла белогвардейская пропаганда: собирались тайные собрания, которые нами разгонялись, при чем дело доходило иногда до схватки, но победа все время была за моряками, так как мы были каждую минуту на готове. Сведения о заговорах на заводе мы получили через старика Сапруновича, который был все время с нами заодно и стойко стоял за Советскую власть. В июле месяце мы получали сведения, что наше судно хотят захватить судопромышленники. Тогда наш Комитет издал приказ, чтобы быть всем наготове и держать судно на военном положении. В ночь на первое августа мы получили приказ выйти в море вместе со „Святогором“ в 12 час. ночи, но по случаю отлива в назначенный час выйти не могли и лишь в 7 часов утра мы вышли в море. „Святогор“ был впереди. Сев на мель, он остановился, а мы на „Микуле“ ушли по направлению к острову Мудьюг, не дойдя до которого остановились, заметив на горизонте союзные суда. Когда „Святогор“ снялся с мели, то остановился милях в 5 от нас. Стоя недалеко от Мудьюга, мы заметили аэроплан, летевший по направлению к нашему судну. Мы приготовились к залпу по аэроплану, который летел совсем низко, но в это время был отдан приказ командира и предкомитета тов. Кочергина не стрелять; это было часов в 11 дня 1-го августа. Аэроплан, пролетая над самым судном, дал сигнал, что он свой, т. е. русский, и пошел по направлению к нашей батарее, которая была установлена на ост. Мудьюге. Взвившись почти вертикально над батареей аэроплан начал спускать бомбы, после которых последовали взрывы и возник пожар барака. Тотчас же аэроплан был обстрелян орудиями нашего судна и это заставило аэроплан покинуть намеченную цель. В это время с батареи шел к нам катер „Разведка“, который также преследовался аэропланом. Последний обстреливал катер из пулемета и бросал бомбы. Подпустив аэроплан ближе, мы открыли огонь из орудий и винтовок и заставили его возвратиться обратно. „Разведка“ сообщил нам, что на батарее все взорвано. Мы просили по радио „Святогор“ идти к нам на подкрепление но, увы... со „Святогора“ получили радио-телеграмму, в которой сообщалось, что по распоряжению адмирала Викерста команда приступит к затоплению „Святогора“ на самом узком месте фарватера, дабы заградить фарватер для входа судов союзников. Одновременно был получен приказ и нам, чтобы мы немедленно поступили также, как и командир „Святогора“ тов. Дреер; но мы ответили, что наше судно, как главную защиту города Архангельска, мы топить не станем. Немедленно было сделано собрание, на котором решили идти в порт, где и отстаивать интересы Соввласти. После ружейной перестрелки с неприятельскими судами, мы стояли кучками на палубе и вели свои разговоры. У бортового орудия, с левой стороны, стоял машиносодержатель и старший офицер. С ним стояло еще несколько товарищей. Одним из товарищей нечаянно была тронута спусковая часть, после чего раздался выстрел, и был наповал убит машиносодержатель и контужен старший офицер, которому вышибло зубы. Других товарищей, в числе семи человек, контузило тоже. Подойдя к „Святогору“, мы увидели, что таковой потоплен и команды на нем нет никого; затоплен он был очень плохо: носовая часть была погружена, а кормовая была почти наружу. Мы решили его обойти и держать путь в Архангельск. Было часа три дня, когда, делая обход „Святогора“, мы сели на мель и задним ходом сойти не могли. Подошедший к нам на помощь тральщик тоже не мог стащить нас, так что мы вынуждены были оставить судно. После совещания мы приступили к снятию замков с орудий, и, забрав некоторые главные предметы и пулеметы, мы погрузились на тральщик. При погрузке на тральщик плакали почти все офицеры и часть некоторых товарищей. Командир судна, Гутерштрасер, хотел броситься за борт; когда я удержал его, он заявил, что ему жалко оставить судно, к которому он привык. При погрузке на тральщика аэропланы подходили к нам, но обстрел из пулемета заставлял их держаться на далеком расстоянии. В Соломбале нас встретила часть публики и матросы „Святогора“. Убитый товарищ и раненые были отправлены в лазарет. Прибывший комиссар, устроив на берегу собрание, заявил, чтобы мы все находились в полуэкипаже, по квартирам не расходились и ночной патруль по городу должен состоять из моряков. На вопрос, как обстоят дела, комиссар заявил, что все благополучно: войска есть везде. Из Москвы прибывает тяжелая артиллерия на Бакарицу, словом, беспокоиться нечего. Сказано — сделано. Моряки приняли все распоряжения и приступили к делу. Матросы и кочегары из местных жителей — все разошлись по домам. Остались неизменны своему долгу только старые моряки. В ночь на 2-е августа в городе начался шум. В 3 ч. утра я получил распоряжение Комитета занять Управление Порта; мой отряд был в 12 человек. Срочно прибыв к Управлению, я дал команду рассыпаться в цепь, но, увы... тут-же явился отряд белогвардейцев около 100 ч. и мы вынуждены были скрыться поодиночке, хотя часть наших была задержана. Я с 3-мя товарищами направился в город, но, подойдя к мосту Соломбалы, увидел, что мост забаррикадирован и на нем стоит охрана. Как раз в это время из Соломбалы шел автомобиль, с которого шофер крикнул, обращаясь к нам: „товарищи, я еду за тов. Пронским, он в Целедфлоте, а Целедфлот атакован“. Мы сели на автомобиль и, взяв винтовки на изготовку, крикнули охранявшим мост: „откатай бревна с моста“. 4 стоявших на посту испугались и скатили с моста лежавшие там бревна, после чего мы быстро проехали к Целедфлоту, но здесь уже никого не застали. Все документы были забраны белогвардейцами за исключением ненужных валяющихся на полу бумаг; только мы успели выскочить на двор, как были атакованы дикой дивизией Берса. Пять товарищей были задержаны, мне же удалось бежать на Набережную. Здесь мне встретился наш председатель Судового комитета тов. Кочаргин. Спросив друг у друга о товарищах, мы быстро бросились к одному катеру и под угрозой заставили его догнать „Могучаго“, который уже проходил Соломбалу. Около Торгового порта мы были задержаны орудийными и ружейными выстрелами. Это с ледокола „Пожарного“ шла стрельба по тральщику № 15, команда с которого бросилась за борт, при чем некоторые товарищи хотели плыть на противоположный берег. По тут уже разъезжали катера с белогвардейцами и ловили плывущих. К нам тоже подошел катер, с которого вскочил в наш катер какой-то молодой человек с револьвером в руках, а за ним 10 чел. вооруженных белогвардейцев. Бросившись к нам, они закричали: „Вы кто?“ Мы отвечали: „Мы люди“. Молодой чел. крикнул: „не шутите или будете расстреляны“. Хотя мы были переодеты в вольную одежду и оружие наше было утоплено, но командир катера заявил, что мы матросы и сели в таком-то месте. Пришлось подтвердить, что мы матросы. Причалив к берегу, белогвардейцы свели нас в контору, где находился комендант порта или Соломбалы. После обыска и допроса нас сейчас-же под усиленным конвоем направили на Финляндскую, т. е. в тюрьму. Когда нас вывели на улицу, народу было очень много. Это было 2-го августа, часов в 9 утра. В вышине уже носились аэропланы союзников, которых с нетерпением ожидала буржуазия и ее приспешники. Стоящая разношерстная публика маханием платков приветствовала низко кружившиеся аэропланы. Когда нас проводили, то из стоявшей толпы раздались крики: „Куда их ведете? Бейте на месте, или давайте-мы бросим в Двину! Вот им, сволочам, и суд весь, еще кормить их хлебом, довольно пожили и попили нашей крови! На Троицком мы повстречались с арестованными матросами с „Гориславы“ в числе 21 человека, которые были мокрые, так как после обстрела с орудий на Быку они бросились за борт. Когда всех нас привели в тюрьму, то во дворе тюрьмы было уже человек 400, которых рассаживали по камерам, а некоторых освободили. Нас, матросов, в количестве 29 человек, посадили в одну камеру, в которой негде было поворотиться. Дня через 4 нас начали допрашивать, конечно, при тюрьме. На допросах разговор был короток. Раз матрос, да еще боевого судна, то ст. 208 и сиди не пикни. Что-же приходилось делать? Голодать нет терпения. Формально обвинений не предъявляют. Мы решили объявить голодовку, конечно, сговорившись с другими камерами и стали ждать результатов. Назавтра нас вызвали на двор и построили стройными рядами. Белогвардейская комиссия ходила и смотрела на физиономии, задавая и вопросы, — кто, откуда и т. д. Во главе комиссии был известный шпион и предатель лейтенант Бо. После осмотра и допроса часть из нас стали выкликать и строить отдельно. Таким, образом выделено было 130 человек, которые и были переданы конвою, стоящему уже во дворе. Конвой, приняв нас, построил по-своему и по команде „марш“ — мы отправились по Петроградскому. Никто не знал куда. Предположения были разные: одни говорили, что на Бык расстреливать, другие — иначе. Говорили также, что нас увезут и потопят, но никто ничего определенного не знал. Встречные буржуа орали во все горло: „Куда подлецов и кровопийц ведете? Бейте их на месте“, но конвой во главе с английскими офицерами вел нас молча. Приведя на пристань, конвой поставил нас лицом к Двине и приказал: „обратно не оборачиваться“. Позади послышались крики и плач. Это были жены некоторых арестованных. Здесь была жена Диатоловича, которая кричала и лезла проститься с мужем, но ее до этого не допустили. Она билась и намеревалась броситься в воду, но английский офицер удерживал ее и уговаривал по-своему. Публика была вся удалена. Подали старую баржу, на которую погрузили старую кухню и нас 130 человек посадили в трюм, после чего трюм был закрыт. Мы остались в потьмах. Вскоре мы тронулись, а куда — неизвестно, так как мы были в темной барже, набиты, как сельди в бочке. Через час пути наш катер, ведший баржу, остановился. Мы с замиранием сердца ожидали последствий. Вдруг раздался стук: люк баржи был открыт, послышались слова: „коммен“. Когда мы вышли из темной баржи на свет, то увидели, что находимся на Бакарице. Конвой привел нас в один из складов и указал нам на скаты колючей проволоки и ящики с галетами. Подошедший переводчик сказал, чтобы мы брали проволоку и носили в баржу. Тут пошла у нас работа; кто катил проволоку, кто тащил галеты, и часа через $1\frac{1}{2}$ работа была кончена. Когда нас снова посадили на баржу, мы попросили дать нам кушать. Было выдано по две галеты каждому. Все жадно принялись за уничтожение полученной порции, так как были очень голодны. Наконец, пароход с баржей тронулся, тут уже стало ясно, что нас везут куда-то на работу. Большинство товарищей говорило, что нас везут на позиции копать окопы и делать проволочные заграждения. Конечно, стали создаваться планы, как пробраться с позиций в сторону наших. Через несколько часов мы остановились и снова услыхали тот-же знакомый возглас: „коммен“. Стали выходить и увидели, что нас привезли на остров Мудьюг. Здесь уже нас встретили прикладами и штыками цивилизованные французы, которым мы были отданы в полное распоряжение. Построив нас и проверив приказал разгружать погруженные нами проволоку и галеты. Часов в 11 веч., погрузив привезенное на вагонетки, мы отправились с оконечности острова в барак. Здесь все опять были построены. Выдав каждому по одному одеялу, нас направили в барак, после чего дверь была закрыта и вокруг барака поставлены часовые. Назавтра вышли на поверку и оказались все налицо Было отдано распоряжение расчищать вокруг барака валежник, лес и равнять площадь. Так началась знаменитая Мудьюжская каторга Через несколько месяцев меня в числе последних 37 чел., заболевших цингой, с Мудьюга привезли на остров Кошка и прямо с парохода отправили в баню. После бани почти всех пришлось выносить на носилках. С Кошки нас отправили на Кегостров. Это было уже в июне месяце. В Кегострове нас принялись лечить англичане. Когда мы начали, как дети, учиться ходить и ползать, нас из барака перевели в палатки. Сюда к нам явился поп, призывая к исповеди и раскаянию. Мы единогласно послали его к чорту. Вскоре начали таскать в тюрьму тех, которые уже выздоравливали. Пришла моя очередь и других товарищей. С „Микулы“ и „Святогора“ нас было 10 человек. Осматривавший нас врач признал всех здоровыми, хотя некоторые без костылей не могли ходить. 17 июля 1919 года нас под конвоем повели на катер и, привезя на пристань Архангельск, направили в тюрьму. На нашу просьбу дать хотя дроги для ходивших на костылях товарищей — мы получили отказ. Пришлось продолжать свой путь пешком. Кое-как добрались до тюрьмы, где нас приняли и поместили в одну из камер, в которой не было ни стола, ни скамеек, один лишь голый пол и пустые стены, прострелянные пулями и окровавленные в нескольких местах. Мы узнали, что до нас в этой камере был расстрелян матрос, который отказался идти на расстрел. Это была „камера смертных“. Вот нас и поместили в ней. Часов в 8 вечера нам принесли пищу — довольно приличную порцию мяса и горохового супу, но мы отказались, чувствуя, что живем последние минуты, а попросили чаю, который был нам подан. Попив чаю и утолив жажду, стали делиться впечатлениями и решили оказать сопротивление: как только нас выведут за ворота, мы сразу бросимся на конвой. Все равно погибать. Но мечты наши не увенчались успехом. От усталости мы заснули. Вдруг послышался звон ключей. Стукнули двери и раздался зычный голос: — „Подымайся и выходи!“ Мы не торопясь начали подниматься, но ключник крикнул, чтобы мы не копались и выходили. Мы спросили — все-ли забирать или мы придем обратно. Пам ответили, чтобы мы ничего не брали. Я вышел первым, и когда переступил порог камеры, то увидел, что в корридоре стояло 40 чел. солдат, держа винтовки на изготовку. Во главе конвоя был офицер, который поставив нас по два ряда, отдал приказание, чтобы мы не пересматривались и не разговаривали, иначе будем заколоты. Таким образом я с тов. Терехиным был передним. Когда нас вывели во двор, то конвой взял нас в кольцо, держа штыки на четверть от бока. Таким образом нас привели в контору тюрьмы. Это было часов в 11 вечера 17 июля. В конторе находился состав особого военного полевого суда в количестве 7 человек. Один сидел в стороне за особым столом — это был военмор в чине капитана. Когда нас ввели в контору, военмор даже не поднял головы: или мы ему были противны или, быть может, ему было жалко нас. Нам предложено было стать в ряды и председатель начал читать обвинительный акт листах на 10, в котором нас обвинял в противодействии союзникам, в обстреле аэропланов, которых мы якобы, не допускали в Архангельск. После чтения обвинительного акта нас спросили — признаем ли мы себя виновными, на что мы ответили, что виновными себя не признаем и свои действия считаем правильными. Председатель суда, какой-то генерал, был возмущен нашим ответом. Было приказано вывести нас в коридор и строго следить за нами. Терехину приказали остаться с пятью конвойными. Начался допрос, очевидно, для формальности. Пам слышно было как т. Терехин ругался и не желал отвечать, называя их палачами и подлецами. Несмотря на предупреждение, т. Терехин не унимался и был уведен. Стали допрашивать других. Допрос шел с 11 час. вечера до 4-х час. утра. Я был самым последним из допрашиваемых. Когда меня снова привели в тюрьму, я увидел, что все товарищи сидели у входа в тюрьму на цементном полу, окруженные солдатами. Всякие разговоры были запрещены. Сиди и молчи и даже не переглядывайся. Наш конвой состоял из вольноопределяющихся как я узнал по погонам. Тов. Терехин назвал конвойных гадами и прибавил: „палачи, вы хотя бы последние минуты умирающих осчастливили, дали бы покурить“. Один из конвойных вынул 2 пачки сигарет бросил нам и сказал: „возьмите“. Это был старший из команды. Мы с жадностью принялись курить. Выкурив по сигаретке, мы на несколько минут опьянели. Наконец явился к нам офицер в сопровождении помощника начальника тюрьмы, который крикнул: „встать“. Мы поднялись. Нас снова повели в контору тюрьмы. Здесь стали читать приговор суда, в котором говорилось: По указу временного правительства суд Северной области в составе 7 человек, рассмотрев дело моряков боевых судов „Микулы“ и „Святогора“, приговорил: Терехина, Даниленко, Ларикова, Бабурина, Туринского, Климук и Кяшевича к лишению всех прав состояния и смертной казни через расстрел, Барковского и Панченко к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на 15 лет, Маковяк, Викулича и Лемешко за недоказанностью обвинений, к бессрочной ссылке в Печорский край“ *). Прочитав нам приговор, нас вывели на двор, где нас разделили. Это было уже в 5 час. утра Во двор вошел грузовой автомобиль, который забрал назначенных к расстрелу товарищей. Увозимые на казнь громогласно крикнули: „Прощайте, товарищи, не забывайте нас, передайте всем знающим нас о нашей геройской и честной смерти“. Мы, оставшиеся, видели, как грузовик умчал наших дорогих товарищей за каменную стену тюрьмы. Вскоре нас троих отправили в Печору под усиленным конвоем и привезли в с. Устьцильму, где я и находился до прихода Красной армии. *) Туринский и Бабурин были расстреляны как матросы, а между тем они вовсе не были матросами. Источник: (1925) Сборник Истпарта Архангельского губкома РКП(б) - Стр. 65-71