Воспоминания Ф. Лесукова — Под игом белых.

Участники

Страна: СССРПериод: Гражданская война и интервенция (1918-1922) I. 1917 г. В марте я вновь среди товарищей в Устьцильме. Забыта боль растертых ног, дорожная усталость. В Устьцильму в это время дошли отрывочные известия о происшедшем в Питере, смутные, еще неясные. Начальство растерялось, выжидало, скрывало от населения. На телеграфе давали робкие уклончивые, замалчивающие ответы. Боялись попасть впросак. Так тянулось несколько дней. Наконец, Калмыков получил от Макара Боева телеграмму приблизительно следующего содержания: „В Петрограде, Москве от главного деспота до последнего жандарма все сметены, действуйте по своему“. Это уже было на седьмой день падения самодержавия. Шесть дней Россия жила без царя, а Устьцильма все еще ничего не знала. Печорский исправник забирал почту, телеграммы, уносил к себе и молчал, ожидая дальнейших событий. Из боязни молчали и почтовые служащие. С получением телеграммы мы заворошились. В тот-же день устроили общее собрание граждан. Калмыков и еще кто-то из почтовых служащих сообщил собранию о происшедшем. Выбрали Временное Правление по уезду, нечто вроде земства, хотели арестовать исправника, но он предупредил арест — уехал из Устьцильмы раньше. Так на 7-й или 8-й день в Устьцильму докатилась волна революции. Оставаться в Устьцильме более не хотелось. Начали собираться в Архангельск. Сначала отправились Калмыков, Бельтюков, Вл. Боев, Куманек и т. Петро, фамилию которого не помню. Мы несколько человек остались временно в Устьцильме, чтобы покончить с делами и имуществом артели, а затем выехали и мы. В Архангельске я часто бывал на разных смешанных собраниях. Встреча с Боевым и Калмыковым толкнула меня на заводы. Нужны были наши партийные работники на местах в рабочих массах. Поэтому я выехал в Маймаксу и поступил на л/з. № 14 укладчиком, а через день был избран делегатом от рабочих завода в Совет рабочих депутатов. В Совете вместе с Валичем и Свечниковым я принимал участие в работах военной секции. В то время Архангельская организация РСДРП (большевиков) насчитывала уже около 40 человек в своих рядах При поручительстве Калмыкова и Боева был принят в члены партии и я. В Совете я стал участвовать на фракционных совещаниях партии. Состоявших в нашей организации того времени я не всех помню. Из них могу только перечислить следующих лиц: Макара Боева, Семена Калмыкова, Зинкевича, Новова, Свечникова, Клевера, Гальдина, Поповых А. П. и П. А., Куликова, Георгия Иванова, Сакито Тимме. Последний пользовался особенной симпатией и популярностью и в рабочих и в партийных кругах. В Маймаксе вскоре-же под руководством Левачева организовался союз лесопромышленных рабочих и служащих, ныне „союз деревообделочников“. Союз об'единил до 25000 человек; его симпатии с первых-же дней были на стороне коммунистической партии. Душой этого союза были Левачев, Аксенов, Песков. Союз им многим обязан. II. При англичанах. В море появились англичане. Над Архангельском нависла угроза переворота. Люди ходят, как одурманенные, ничего не понимая, ничего не соображая. На лицах пробегает тревога. Все чего-то ждут. Я был в Маймаксе, на 14-м заводе. Передали, что на Удельном заводе собрание. Я, хотя и больной, все же пошел. Там Коновалов и Левачев собрали представителей всех завкомов. Выступил Левачев. Он говорил о нависшей над Архангельском угрозе и что рабочим сегодня-же ночью необходимо организовать выступление против англичан. С собрания мы все раз'ехались по заводам, чтобы ночью же всюду устроить собрание рабочих и организовать выступление. Я поехал на 14-й. Собрание было многолюдное, пришли все жители завода. Было много женщин. Я председательствовал. Настроение было тревожное, возбужденное, нервы всех были натянуты. Я обрисовал создавшееся положение, предложил вооружиться. Среди собравшихся женщин раздался плач. Долго их мне пришлось успокаивать. После меня и Павловского перед собранием выступили меньшевики. Они говорили, что нам-де совсем не следует идти против наших союзников, что беды в этом нет, что англичане нам только помогут избавиться от большевиков. Я пользовался на заводе среди рабочих хорошей репутацией, но все же мне ровно ничего не удалось сделать. Рабочие оставались глухи к нашим призывам. На рассвете я взял винтовку, простился с женой и пошел на Удельный завод. Там нас собралось всего 24 человека. Ждать еще кого либо было безнадежно. Решили ехать к вокзалу, надеясь присоединиться на Исакогорке к Кедрову. Взяли два пароходика, втащили в них четыре пулемета. Погрузились. Все наше вооружение было---винтовки да четыре пулемета. Хотели перед уходом взорвать дома Удела, да раздумали. С устья неслись пушечные выстрелы. Отплыли. На Судоремонтном заводе развевается красный флаг. Слышны крики: „Приворачивай“. Мы думали---свои. Повернули пароходы к берегу, идем... Вдруг затрещал пулемет. С завода на нас смотрят две пушки, направлены ружья, вверху трещит аэроплан. „Сдавайся“. Сопротивляться было поздно, пришлось подчиниться. Нас обезоружили и посадили в трюм парохода. То и дело раздавались угрозы расстрелять. Мы ждали, что так оно и будет. К утру нас, маймаксанцев, набралось человек за сорок, все завкомы. Всех отправили в тюрьму, откуда, впрочем, скоро же и освободили после допроса Старцевым. Освободили с условием, чтобы мы шли в город, поодиночке, а не скопом. С дороги Левачева несколько раз возвращали обратно и опять отпускали. Я пошел на завод. Там шли поголовные обыски. Был обыск у моей жены. Здесь я узнал, что вслед за нами почти все рабочие завода со своими семьями в беспорядке стали грузиться на баржи с намерением пробраться вверх по Двине. Но они опоздали. В это время в Архангельске на Соборной пристани шла встреча английских войск и судов. Обрадовавшаяся буржуазия встречала англичан хлебом-солью и криками радости. На пристани воздвигли арку в честь их приезда. А по городу и в районах заводов в это время шли поголовные обыски. На первых порах арестовывать рабочих, очевидно, опасались и если задерживали иногда, то вскоре-же отпускали, в особенности же заводских рабочих. Меня арестовывали неоднократно, но всякий раз освобождали. Организованное в Архангельске северное правительство в лице Чайковского, Иванова, Чаплина и других вскоре затем было переселено на Соловки. У власти встала кампания Старцева. Пошли массовые аресты Тут уже не стеснялись. Меньшевики, эсеры взвыли. Вот, мол-де -какое насилие учинили над нами. А для рабочих казалось все равно: хрен редьки не слаще. Все же рабочие на заводах об'явили забастовку, потребовали возврата запрятанных на Соловках. Благодаря забастовке правительство было, наконец возвращено в Архангельск. Но как без него, так и при нем разнузданная реакция делала свое: ликовала, пела „боже, царя храни“ и готовилась к возврату старого. Заводы все были закрыты, рабочих выбросили на улицу. Об'явили мобилизацию. Мобилизация была насильственна. Взятых наскоро муштровали и отправляли на фронт с благословения местного духовенства. Призывали в армию и добровольно. Но охотников было мало; несмотря на безработицу рабочие не шли, хоть их соблазняли обещаниями хорошо кормить, одевать, обувать. В Архангельск понаехали сербы, французы. Красные понемногу отступали. Отряд Кедрова вовремя не поспел. С Исакогорки навстречу ему были пущены в первый же день два пустых паровоза. Путь был испорчен. Англичане продолжали продвигаться вперед. Так прошло две-три недели. Я отправился с завода в город поразведать положение дел. Встретил Боева, Закемовского и Теснанова. Потолковали. Решили приступить к подпольной работе. Нужен был комитет партии. Надо было действовать. Мне поручили достать шапирограф для печатания прокламаций. В союзе деревообделочников шапирограф был. Я и взял его оттуда. Первая прокламация воззвание к рабочим было распространена главным образом на заводах. Воззвание внесло некоторое оживление и надежды в рабочие массы. Начались разговоры между собой, перешептывания. Было видно, что воззвание встряхнуло рабочих, вдохнуло некоторые надежды. Тюрьма в это время была набита заключенными. Режим был ужасный: кормили плохо, обращались грубо, часто даже избивали. Были случаи, когда на работах конвоиры закалывали арестованных штыками. Такой случай правда, не со смертельным исходом, я знаю был на заводе бывш. Макарова в Соломбале. Чтобы ослабить ужасный режим для заключенных, решили выпустить коротенькую листовку. В ней мы требовали от правительства улучшить положение заключенных: улучшить пищу, прекратить избиение и расстрелы, в противном случае угрожали пустить со своей стороны в ход террор. Нам заплатят жизнью 25 офицеров. Листовка была подписана „союз военных“. Это несколько помогло. Положение заключенных изменилось к лучшему. На одном из собраний в Соломбале, на котором присутствовали Чуев, Оверин, Юрченко, Заплатин, я, Боев, Закемовский, был поднят вопрос о применении террора. Хотели устроить взрывы некоторых главных учреждений и четырех трубного крейсера. Закемовский брался это выполнить. Но комитет все же на путь террора отказался встать, прежде чем не получит на этот счет соответствующих директив от Центрального Комитета Партии. Кроме того, у К-та и денег на выполнение этих актов не было. Перед комитетом встал насущный вопрос---связаться с Центральным К-том партии через фронт. Макар Боев вызвался перейти за фронт, установить связи и добыть средства. Через несколько дней Боев с одним матросом отправились к линии фронта, а еще несколько дней спустя я был арестован. Обстоятельства моего ареста были таковы: Утром 2 декабря 1918 г., довольно еще рано, ко мне является посланный из заводского участка милиции, просит придти в участок. „Чаю напьюсь, приду.“ Сейчас просили. Всего на 5 минут. Иду. Начальник участка Ивлиев об'являет мне, что я арестован. В тот же день нас четверых направили в тюрьму. Спутниками моими были: Рудаков, погибший при побеге с Мудьюги, Никандр Корняков, умерший на Иоканьге и Филарет Семаков. Последний сейчас работает на л/зав. № 14 в должности смотрока у рам. III. По тюрьмам. День за днем потекла томительная тюремная жизнь Почти каждую ночь из тюрьмы кого нибудь выхватывали и отправляли на мхи, на расстрел Часто было слышно, как среди ночи у тюрьмы вдруг запыхтит автомобиль Начинается движение, слышан топот ног, брянчат по корридору ключи. Это выводят кого-то на расстрел, на загородную свободу. Слышатся вопли, стоны, ругань... Потом опять бешено затрещит автомобиль и все смолкнет. Только население тюрьмы, как потревоженный улей, долго жужит потом, гадая---кого увезли. А днем приводят в тюрьму на смену выбывшим новых. Часто среди этих новичков попадают люди совершенно не имеющие никакого понятия о политике, вроде печорских или мезенских мужиков. Прав ты, виноват-ли, все равно иди в тюрьму. Были среди заключенных и дети. Помню мальчика лет двенадцати. Попал он в тюрьму следующим образом: шел по Троицкому, нес фунт белого хлеба. Рядом с ним малыш, еще меньше его. Он и говорит ему:--- „Вот, кабы большевики пришли... Последний бы фунт хлеба им отдал“... Его схватили, посадили и долго держали в тюрьме. Что с ним было потом не знаю. В это время свирепствовал военной-полевой суд. Состав его был из пяти человек офицеров. Процедура суда устраивалась только для проформы На самом деле приговор составлялся заранее. Приговоренных к расстрелу в ту же ночь выводили на Мхи, а назначенных к тюремному заключению отправляли на Мудьюгу. Там кончали с ними измором, голодом и болезнями. Не лучше был и режим архангельской тюрьмы. Самое ужасное--это голод. Заключенные дошли до того, что когда на работах случалось быть у мусорных и помойных ям, они бросались к ним, выискивая отбросы картофельной шелухи и тут же поглощали их. Особенно страдали от голода заключенные из дальних уездов---мезенцы-печорцы. Как-то зимой, вскоре после расстрела Теснанова, в тюрьму привели человек восемь работников из нашего профсоюза: Клюева, Цейтлина, Наволочного, Бечина и др. Бечина из каких то соображений, как особо важного политического преступника, посадили под строгую изоляцию, в одиночку, и поставили особый караул. Однажды вечером мне передают записку из третьей камеры. В этой камере сидело человек до сорока. Среди них находились и вновь прибывшие профсоюзники. Читаю.--- От имени комитета мне предлагают подготовить в своей камере всех заключенных и об'явить назавтра с утра голодовку. Я запросил каковы причины, какие требования. Мне отвечают: „затяжка суда и следствия“. В нашей камере было много слабых и душой и физически. Расчитывать на голодовку не приходилось Кроме того мне совсем неизвестен был состав этого комитета. Вкралось подозрение, что вряд-ли это действовали прибывшие профсоюзники. Я написал в 12-ю камеру Мельцову, запросил его. От ответил, что им тоже предлагали подготовлять голодовку, но они отвергли, считая, что все это---затея саботажного лагеря. Так ничего с голодовкой и не вышло. Вскоре я заболел цынгой и меня перевели в Кегостров. Там я встретился с Левачевым. Он тоже был болен, но благодаря поддержке знакомых и товарищей поправился. При мне Левачев пробыл в Кегострове всего дня три, а потом его, как выздоровевшего, опять отправили в губернскую тюрьму. В Кегострове родные и знакомые обильно подкармливали меня. Поэтому вскоре я тоже поправился от цынги и тоже отправился опять в губернскую тюрьму, как и все выздоравливающие. Из тюрьмы нас значительной партией человек до 50-ти отправили на земляные работы на ст. Тундру. Там мы пробыли около месяца. Охраняли нас французские солдаты: добрая половина их сочувствовала нам. Стали подумывать о побеге. Вдруг неожиданно наши французы были отстранены и на их место поставлены китайцы. Пошли строгости. Дальше двадцати шагов от места работы удаляться было нельзя, из круга выходить не разрешалось. Весь конвой постоянно держал ружья на изготовку. Работа была тяжелая. Мы рыли песок и грузили его на поданные платформы. Вечером на ночь нас загоняли в вагоны, запирали и тут же прямо на пути, на месте работ, оставляли вагоны. Поезда в то время не ходили. Россия была отрезана на станции Плесецкой от Ледовитого океана. В нашем отряде был поваром мужичек из Пинежского уезда. Очень был скромный, смирный человек. Порой проглядывала прямо-таки какая-то забитость Конвоиры на него полагались, ходил он гораздо свободнее нас, хотя все так же в сопровождении надзирателя. Мужичку нужно было для кухни натаскать в котел воды из ручья. Мы работали тогда верстах в 3-х от станции; ночевали же на станции в вагонах. Сажен за сто от работы протекал небольшой ручеек, а за ним тянулся лес. Надзирателю, очевидно, не захотелось таскаться взад и вперед, пока наш повар будет носить воду, он и отпустил его одного. А мужичек взял да и сбежал в лес. Как только обнаружился побег, тотчас же загнали всех нас в вагоны, заперли и начали по вагонам палить, должно быть для острастки, а часть бросилась в лес, в погоню. Бежавшего так и не нашли. Через неделю после побега пинежца нас отправили в губернскую тюрьму. Как-то скоро вызвали меня на допрос к следователю. Допрос был пустяковый. По все же после допроса в общую камеру меня не пустили, а посадили в 7-ю одиночку. На следующий день привели ко мне заведующего финчастью Союза Лесорубов Ермолина, а потом еще одного из Берсовского отряда. Любопытна судьба этого отряда. Под командой офицера Берса отряд принимал деятельное участие в свержении большевиков в Архангельске, а теперь с теми же большевиками очутился вместе в тюрьме. Тут же сидел и сам Берс, предводитель отряда. В июле месяце как то нас погнали в холодную тюремную баню. Горячей воды не было, поплескались холодной. Вместо своей одежды, оставленной в предбаннике, нам принесли ворох всякой арестантской рвани и переодели, а затем повели на пристань. Нас было человек до 60-ти. Вокруг конвой. Всех втолкнули в трюм парохода, наглухо закрыли его и повезли на Мудьюгу. На Мудьюге уже было много наших. Там я встретил П. П. Стрелкова, Коновалова и др. Там же был и Бечин. Последний пользовался там какой-то особой привеллегией. К нему администрация относилась предупредительно, вежливо, не как ко всей остальной братии; он довольно свободно ходил по двору, его не сопровождали безотлучно надзиратели. Не меньшими свободами пользовался и другой заключенный Рухлов. Жить было скверно и голодно и холодно. Бараки досчатые, ветер выдувает все тепло. Рано утром нас выгоняли на работу на песчаный пустырь; вокруг колючая проволока в два ряда, на сажень друг от друга, вышиной сажени полторы. Все пространство между этими рядами вдоль и поперек испещрено опять же колючей проволокой. Получалась стена в сажень толщиною. На пустыре нас заставляли рыть ямы. Вырытый песок на носилках мы относили в сторону, а на следующий день, если ветер не заносил песком вырытую яму, мы ее засыпали сами. Так изо дня в день переворачивали мы с места на место по пустырю груды песку. Для чего это было нужно? Безсмысленно, нудно и никому не нужно. Так шли дни за днями. IV. Побег с Мудьюги. Мысль о побеге никогда не оставляла нас. Стрелкова изредка навещала жена. Через нее он узнал, что из деревни Мудьюги, что на противоположном берегу, скоро на наш берег должны приехать в лодках крестьяне за сеном. Ждать еще другого такого же случая было нельзя. Поэтому решили свой побег приноровить именно к их приезду, чтобы воспользоваться лодками. Ждать пришлось недолго. В начале сентября стали приезжать крестьяне. Часть конвоя была на нашей стороне. В тот день, когда мы решили бежать, на работу из нашего барака мало взяли. Мы ждали, когда откроют двери барака, чтобы броситься на стражу, обезоружить, а затем освободить заключенных из других бараков и разоружить весь конвой. Вот открылись двери. Мы бросились к ним. Раздался выстрел, затем крик:--- „Выходи, товарищи“. В дверях давка. Я выбежал из барака. С криком „ура“ бросились к бараку каторжан. Оттуда нас встретили залпом. Несколько человек свалилось. Вижу, свалился Рудаков, рабочий с нашего завода. В наших рядах сумятица. Мы опешили, потом заметались---побежали, кто куда. Беспорядочно, все чаще и чаще, трещат ружейные выстрелы, взвизгивают пули. В первый момент я тоже от неожиданности остолбенел. Случайно мой взгляд упал на барак каторжан. Оттуда, пригнувшись к земле, беспорядочно бегут в разные стороны серые арестантские фигуры. Я стряхиваю оцепенение, сбрасываю халат и лезу через проволочную стену. Там, на свободе, за оградой мечутся бежавшие: кто прячется от пуль, кто бежит к лесу, кто обратно к тюрьме. Мелькает молнией мысль: „в лесу патруль“. Взглянул на барак. Там тюрьма, страдания, смерть... Нет... Лучше умереть, но все же на воле... Побежал дальше. Ноги от волнений, от слабости не бегут. Вот, наконец так называемое „сухое море“, берег. Через пролив в лодках быстро спешат на противоположный берег беглецы. А на этом берегу толпятся бабы, мужики, мудьюжане, приехавшие за сеном, смотрят на от'езжающих. Вон отчаливает еще одна лодка, набитая людьми. Бросаюсь к ней, бреду по воде. Нагнал, влез... Бурлит вода по бортам, торопливо хлопают весла... Вот, наконец, мы на той стороне, отделены от погони проливом. Взбираюсь на кручу берега. Слышны пушечные выстрелы. На берегу Коновалов. В руках у него винтовка и три патрона. Расцеловались. Спрашиваем друг друга о товарищах, кто убежал, кто остался, кто погиб... Нашего вожака Стрелкова, хорошо знавшего местность, с нами уже не было. Он перебрался на берег несколько раньше нас и увел партию на Пинегу. Мы остались одни, без проводника, восемнадцать человек. Никто из нас совершенно не знал этой местности. Куда, в какую сторону мог пойти Стрелков... До побега мы расчитывали, что освободим человек до пятисот, обезоружим весь конвой и заберем шесть пулеметов, бывших на Мудьюге. Такому отряду не страшно было бы тогда идти и в открытую. Но нашим мечтам не суждено было осуществиться. Даже тем немногим, которым удалось бежать, и то пришлось разбиться на два отряда Отошли поглубже в лес, остановились, посовещались. Решили идти на Архангельск: меньше возможности сбиться с дороги. Дорогой те, кто посильнее, время от времени взбирались на деревья---посмотреть, правильно-ли держим путь. День был дождливый, пасмурный, компаса не было; легко было сбиться. По дороге попадалось много болот. Встретилась какая-то деревня Обошли лесом. Не дойдя до Шалита, встретили речку, довольно широкую. Нужно было переплывать. Расставили несколько человек на сторожевые посты, остальные принялись делать на реке плоты из заготовленных здесь шпал. Только что приступали, постовой сообщает, что по реке плывет лодка. Бросили, спрятались в лес. Не разведка-ли? Через некоторое время показалась лодка; в ней две женщины и мужчина. Коновалов вышел из леса, попросил перевезти. Они согласились, и через несколько минут все мы были на той стороне. Весь хлеб, какой у них был, они отдали нам и предупредили, что близко есть разведка---едет в лодке. Мы попрятались по лесу. Действительно, через некоторое время мимо прошла лодка с двенадцатью солдатами. Выждав несколько часов, мы направились дальше. Шли мы уже семь суток. За эти семь дней первый раз только проглотили по кусочку хлеба, который дали нам сердобольные крестьяне. Дорогой, еще до этого, один из товарищей, флотский, заболел. Пришлось устроить дневку, чтобы дать ему отдохнуть, посбирали все сообща ягод для него и сами передохнули. Все время мы старались идти лесом. Вот дошли до болота. На болоте, по мхам ходят несколько женщин. Я и Коновалов решили выйти, надеясь встретить среди этих женщин кого либо из знакомых с Маймаксанских заводов. Когда мы стали приближаться к ним, вдруг раздался пронзительный крик---и испуганные женщины с плачем бросились от нас бежать. Испугал-ли их наш дикий оборванный вид, или они заподозрили в нас какое либо злое намерение,---не знаю. Не предвидя такого оборота, мы и сами изрядно испугались. Только что проехал патруль по реке, крик может быть им услышан и патруль может возвратиться. Мы---в лес и все в рассыпную. Я залег под густую-густую ель. Пробыл там до ночи и страшно замерз. Вокруг ни звука. Потом потихоньку вылез из-под ели, стал искать товарищей. Наконец, набрел на Семенова. Обрадовался, что хоть одну живую душу нашел, решили, что все уже ушли, искать не стоит, поэтому пошли вдвоем. Шли лесом вдоль реки, вверх по течению. Добрались до того места где река делится на два рукава: один идет к Шалиту, а другой вправо---к морю. Нужно было переплывать реку. На силы рассчитывать не приходилось, нужно было строить плот. Ночью с устройством плота возиться было неудобно и потому до утра мы решили заночевать. Неподалеку стоял стог сена. Стали разрывать сено, делать нору, чтобы забраться под стог на ночь и натолкнулись на живую душу. Оказался наш больной товарищ, флотский, из за которого мы устраивали дневку и вели его в пути под руки. Он сообщил, что Коновалов с товарищами переехали на сделанных ими из разного хлама плотах и ушли дальше, а он остался здесь, т. к. дальше идти нет сил. Утром мы решили идти через заводы, не переезжая реки. Больной отказался идти вместе с нами. --- „Все равно---придется уж помирать,“---сказал он нам на прощание и пожелал успеха. Как оказалось потом, наш больной товарищ, пролежав сколько-то времени в стогу, дополз, наконец, до Шалита. Идти он уже не мог. В Шалите заполз в какую то баню, пролежал в ней сутки. Потом его там заметила жена милиционера, сказала мужу. Тот пришел и пристрелил больного. Мы прошли через завод Шалита, перебрались в соседнюю деревню Зашли в крайнюю избу, разговорились. Спрашивают, куда идем? „В Архангельск, на призыв“. Не верят: „С Мудьюги вы. Бежали“. Однако, накормили нас, смотрят дружелюбно. Видим, опасность не грозит. Мы сознались. Чтобы изменить немного наш внешний вид, дали Семенову пиджачишко, для меня разыскали какую-то старую панаму и пожелали нам удачи. Мы поблагодарили за прием и пожелания и двинулись в путь. Шли один за другим, на некотором расстоянии друг от друга, надеясь, что если схватят одного, другой может спастись. Благополучно миновали пост на Экономе, дошли до Приютца. Здесь жил Аксенов. Оставив Семенова в лесу, я пошел к Аксенову. Дома его не было, была одна жена; она встретила меня с недоумением, предложила подождать. Я отказался. Тогда она сказала, что муж будет часов в 7-м вечера. Я пообещал зайти, ушел обратно в лес. Вечером Аксенов уж поджидал меня: заготовил белого хлеба на дорогу, свинины, спичек, нож, свечку, сухарей и главное---полфунта табаку и банку канетена. Он напоил меня чаем, ознакомил с положением дел и посоветовал идти на Рикасиху, как наиболее ближайший фронт. С запасом продуктов, с деньгами ушел от Аксенова опять в лес. Там меня нетерпеливо ожидал изголодавшийся Семенов. Спустя некоторое время, кажется, на другой день к Аксенову нагрянула полиция. Произвели обыск, подвергли допросу. Обыск был вызван моим визитом к нему. К счастью, все обошлось благополучно. Аксенова на этот раз не арестовали. Ночь мы пролежали в кустах, в лесу. Около полотна железной дороги, в стороне недалеко---козлики. В первый раз за долгие месяцы тюремных скитаний мы испытывали такое благодушие. Вокруг тишина; мы на воле,---свободны, в желудках приятная теплота и урчание. И два огонька папирос. На утро опять поднялись в путь. Я вперед, Семенов несколько сзади меня. Шли вдоль линии железной дороги в Соломбалу. На пути обогнали несколько человек рабочих. В Соломбале чуть-чуть не натолкнулись на мою жену. Она шла по улице с знакомым мне И. Костромитиным, ныне коммунистом. Встреча была небезопасна. Я нахлобучил панаму и прибавил шагу. Семенов за мной. Свернули на Никольский проспект, к чайной, где останавливались грузовики. Чайная как раз перевозилась в другое помещение. Все же мы переждали, когда жена со знакомым прошли мимо. Главное, я боялся тогда встретиться с Костромитиным; его я мало знал Да и неожиданная встреча с женой, кто знает, что могла вызвать. Проявление неожиданной радости, слезы---все это могло обратить на нас внимание посторонних. А это было вовсе не в наших расчетах. Когда скрылись жена и Костромитинов, мы прошли в другую чайную, отдохнули там, подкрепились---и в город, на пристань. Пароход на вокзал должен был отойти часа через 1 1\2. Толкаться на пристани или по улицам было не безопасно, поэтому мы опять пошли в чайную. Только что разлили по стакану чая, показалась подозрительная фигура. Лицо несколько знакомо, но где видел---вспомнить не могу. Фигура бросает пристальные взгляды на нас, делается неловко, тревожно на душе. Наскоро допив стакан, я встаю и говорю Семенову: — „Скажи старосте, что я заболел. Работать сегодня не буду, пойду на квартиру. Если нужно—пусть приходит“. Семенов сразу же понял и говорит: — „Я тоже иду. Подожди“. Вместе выйдем“. За чай было уплочено вперед. Мы вышли. За нами следом идет и подозрительный субъект. Мы в рынок, в толпу, заметаем след. Против городской пристани спустились вниз в подвальную чайнушку и там в углу просидели до отхода Москвы. От вокзала мы пешком направились на Рикасиху. Дорогой, когда встречные спрашивали, говорили, что идем в свою команду, плотничать. Перед этим из Архангельска выехала рабочая команда на Рикасиху; мы будто-бы не успели на пароход и теперь идем пешком. У Рикасихи, верстах в 5-ти за деревней, заночевали в лесу. Доели остатки продуктов. С голодухи за сутки съели недельные запасы, которыми снабдил нас Аксенов. Утром взяли направление на Онегу. Фронт от Рикасихи отошел дальше, верст на 40. Около Белокаменки попали на разведку белых; посадили нас в крестьянскую баню сначала, а потом отправили вновь в Губернскую тюрьму. При аресте Семенов назвался Ясоновым, урожденцем Новгородской губернии, я—Чарушевым из села Уткина Ярославской губ. На допросах говорили, что идем к семьям, что может быть наши семьи подвергаются зверствам большевиков, и просили офицера отпустить нас. Хотели сыграть на этой струнке. Но офицера трудно было чем нибудь прошибить. V. Вновь тюрьма и новый побег. Мы вновь в тюрьме. При обыске привратник узнал в нас старых знакомых. По счастью кроме него здесь в это время никого не было. Да и он не особенно удивился: в то время многих мудьюжан привозили в тюрьму. Повидимому, и наш приход не вызвал в нем особых подозрений. В тюрьме мы старались держаться, как новички. Прогулок и работ избегали, боясь встретиться с кем либо из знакомых. На кухне в это время работали Хвиюзов и Абрам Попов, работавшие на заводе Шольца, Меня они оба знали хорошо. Знали, что я на Мудьюге. На второй день в тюрьме шла раздача обеда. Раздавали Хвиюзов и Попов. Опасаясь, чтобы который нибудь из них не назвал меня моей настоящей фамилией, я подошел к ним и сказал:—Тут, товарищи, еще двое прибавилось в каморе-то: я—Чарушев да вон товарищ мой—Ясонов. С фронта мы, красноармейцы“. Хвиюзов и Попов быстро взглянули на меня—они поняли. Очень пристально приглядывались к нам еще два надзирателя, но все сошло благополучно. Меня спасала широкополая шляпа, совершенно скрывавшая лицо, а Семенов оброс бородой до неузнаваемости. Выдавали мы себя за красноармейцев с фронта. Так мы прожили в тюрьме около месяца, а затем нас отправили в исправительное отделение на ст. Плесецкую, а оттуда в какую то военную часть белых для работ. Семенов начал плотничать, а я стал кучером у фельдфебеля. Надзора за нами в сущности не было. Меня поместили в какой-то железнодорожный амбар. Ходил я совершенно свободно, убирал и запрягал когда надо лошадь и ехал, куда посылали. В первый день меня послали к позициям подвозить снаряды, на следующий ездил туда же с кухней для раздачи обеда солдатам. А на третий день ушел из своего амбара в лес, чтобы пробраться к Красным через фронт. Попросту бежал. Около четырех суток пробирался я тайком по лесу вдоль полотна железной дороги к красным. На четвертые сутки наткнулся на разведку Оказались красные. Меня обыскали, увели на пункт. А минут через десять смотрю, ведут Семенова. Бросился к нему, расцеловались, обрадовались страшно. Красноармейцы в недоумении смотрят на нашу встречу. Семенов почти одновременно со мной бежал с Плесецкой, хотя мы были и разделены. Он шел также вдоль полотна, только по другую сторону. Так четверо суток и шли рядом, сами того не подозревая. Вскоре мы были отправлены в Вологду, где изъявили желание идти в армию. После осмотра врачом, мне предложили ехать домой на поправку. Организм оказался совершенно расшатанным. Я уехал. А вскоре дела Красной армии стали улучшаться, положение крепло и занятие красными Архангельска было делом немногих недель. Источник: (1925) Сборник Истпарта Архангельского губкома РКП(б) - Стр. 18-29