П. В. Деркач — Весной сорок четвертого.

Участники

Страна: СССРПериод: Великая Отечественная война (1941-1944) Дергач Павел Васильевич. Родился в 1922 г. в Житомирской области УССР. Украинец. Член КПСС с I960 г. Закончил в 1941 г. Бердичевский медицинский техникум. После освобождения Житомирской области от фашистских захватчиков в январе 1944 г. был призван в ряды Советской Армии. В составе 71-и стрелковой дивизии участвовал в боях за освобождение Украины, Польши и Северной Померании. С конца 1944 г. по март 1945 г.— командир санитарного взвода. С января 1945 г.— младший лейтенант медицинской службы. Награждён орденом Красной Звезды и медалями. С 1946 г. по настоящее время—заведующий медпунктом в с. Красовка Бердичевского района Житомирской области УССР. Инвалид войны, заслуженный работник здравоохранения Украины. Весна 1944 года. Таял снег. Земля напиталась влагой и цеплялась за солдатские сапоги, за колеса повозок, пушек и автомашин, как будто старалась замедлить наше движение. 3-й батальон 367-го полка 71-й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Литовка, с боями медленно продвигался на запад. Позади уже осталось немало украинских городов и сел. В то время я был санинструктором батальона. Впереди и справа от нас доносился отдаленный артиллерийский гул. Мы знали, что там, в окрестностях районного центра Броды Львовской области, уже несколько дней идут ожесточенные бои. Отбив все атаки противника, батальон полностью освободил село Майдан, центр совхоза, и оседлал шоссейную дорогу на Броды. Штаб батальона разместился в доме лесника, что находился на краю леса. Лес сплошной стеной тянулся к востоку от совхоза на многие километры. Санитарный взвод, связисты, посыльные и несколько автоматчиков разместились в другом доме, тоже в лесу, примерно в ста метрах от штаба батальона. На фронте как будто наступило затишье, если не считать мелких вылазок противника и частой артиллерийско-минометной перестрелки. Только впереди справа, под Бродами, доносилась глухая канонада. А спустя пару дней и там начало стихать. Мы сумели организовать пашу походную баню, помыть за два дня весь личный состав и прокипятить в бочках белье. Солдаты были очень довольны баней, потому что последний раз мылись месяц тому назад, перед началом мартовского наступления. Но несмотря на затишье, чувствовалось какое-то напряжение, беспокойство, а через два дня артиллерийские выстрелы начали доноситься справа и далеко слева, а к вечеру будто и сзади. Кто-то где-то услыхал, кто-то кому-то сказал, что наши соседи на флангах были вынуждены немного отойти назад, что немцы продвинулись вперед, что если их не удастся остановить и они соединят свои фланги, то наша дивизия может оказаться отрезанной от основных сил 13-й армии, в состав которой она была включена только несколько дней назад. Верить в это не хотелось. Ведь мы привыкли идти вперед, бить врага и гнать его на запад. Вечером 9 апреля нам приказали перебраться во двор лесника, где размещался штаб батальона. В штабе была обстановка напряженная, звонили телефоны, все работали молча, не было слышно привычных шуток. Пришли представители из штаба полка. А когда на землю опустилась темнота, к дому лесника одна за другой начали подходить стрелковые роты, рота пулеметчиков со своим молчаливым командиром старшим лейтенантом Бабаевым, миномётчики с минометами па плечах. Бойцы тихо о чем-то переговаривались. Курить было запрещено. Часов в десять вечера походной колонной батальон двинулся по лесной дороге. Как всегда, колонну замыкали работники штаба батальона, санитарный взвод, связисты, хозвзвод. Колонна двигалась очень медленно, часто останавливалась, снова шла и опять останавливалась. Незаметно начало светать. Роты остановились. Ждали результата разведки. Я услышал, как капитан Литовка тихо говорил с начальником штаба батальона Лебедевым. «Село от нас в двухстах метрах, — задумчиво сказал он. — Если в селе еще нет немцев, мы сможем соединиться со своими». Коломна прошла еще метров сто. Лес кончился. Впереди темнело село. Вдруг впереди, из села, ударили вражеские пулеметы и автоматы. Недалеко справа разорвалось несколько мин. Стрелковые роты рассыпались по обе стороны дороги. Лебедев со связистами выбирал командный пункт. Ездовые, разворачивая лошадей, угоняли повозки в лес. Минометчики быстро устанавливали минометы в неглубокой балке. Кто-то впереди упал на землю, кто-то стонал. Мы с Тумановым побежали на стон раненого. Возле самой дороги увидели множество крестов и небольшую приземистую часовенку. «Прямо на кладбище пришли», — пошутил Туманов. А пули, ударяясь о каменные кресты, высекали из них искры, рикошетили, противно визжали над головами. Мы уже успели перевязать несколько раненых. Наши роты залегли и теперь уже вели организованный огонь по противнику, который раньше нас успел занять село. Соединиться со своими нам не удалось. Начался затяжной бой. Легкораненые из боя не выходили. Командира взвода младшего лейтенанта Чусова мы положили на плащ-палатку и осторожно, пригибаясь, потащили назад до дороги. Штаб батальона разместился в крайнем доме, что стоял у самой опушки леса. Небольшой дом под соломой был разделен на две половины, в одной из которых разместился штаб батальона, в другой — санитарный взвод. Рядом с домом еще было две постройки: одна — над самой дорогой— для скота, другая — просторнее — для хранения сена, соломы, зерна, так называемая «клуня». Двор, по всей вероятности, принадлежал леснику, но ни людей, ни скота здесь не было. Когда мы вошли в комнату, то увидели еще около десятка раненых. Одни молча сидели, другие лежали и стонали. Командир санитарного взвода младший лейтенант Добрейкин обрабатывал раненых. Ему помогала санинструктор Таня. Мы с Тумановым тоже стали помогать Добрейкину. В час дня противник начал атаку. Кругом бушевала смерть. За разрывами мин и снарядов пулеметной стрельбы почти не было слышно. Одна из мин попала в половину дома, где размещался штаб батальона, — многие получили ранения. Мы не успевали перевязывать раненых, и они ждали своей очереди. Тех, которые могли двигаться хоть немного, мы сразу отправляли в лес, тяжелораненых грузили на подводы и направляли в хозвзвод для эвакуации. Оставалось еще двое тяжелораненых, когда Туманов, посмотрев в окно, закричал: «Немцы!». И тут только я увидел, что наши солдаты, отстреливаясь на ходу, подбегали к нашему дому. Немцы, пригибаясь, бежали вслед за ними прямо на дом. Расстояние до них было метров сто. Раздумывать некогда. Я схватил свой карабин, взвалил на плечи раненого, что лежал ближе к дверям, вышел из дома и, пригибаясь от тяжести, направился за сарай. Туманов шел за мной со вторым раненым, неся его просто на руках. Добрейкин и Таня бежали за нами с санитарным имуществом. Тем временем отступавшим по дороге солдатам преградил путь комбат Литовка. «Испугались паршивых немцев! — кричал Литовка, размахивая автоматом. — Ни шагу назад!». Солдаты залегли и начали отстреливаться. А после того, как, обгоняя один другого, наши солдаты бросились вперед, немцы повернули обратно. Бой с переменным успехом продолжался весь день. Роты сильно поредели, но и вечером мы оставались на том же месте, что и утром. Немцы нашим домом так и не сумели овладеть. Наступил вечер, а там и ночь, которую санвзвод провел в доме, хоть он был и без окон. Всех раненых мы отправили в хозвзвод, а там их перевозили в сан роту. Убитых похоронили ночью в саду, недалеко от нашего дома. Утром 11 апреля атаки немцев стали еще яростнее, а с нашей стороны огонь был редким: экономили мины, снаряды, патроны. Батальон больше не контратаковал, а только стойко оборонялся. В середине дня мы вынуждены были оставить наш дом и быстро перебраться ближе к лесу, в сарай. Из сарая, через щели в стенах, мы вели прицельный огонь по наступающим немцам. Рядом со мной, аккуратно целясь, не спеша, стрелял наш батальонный почтальон Лемиш. Вдруг он пошатнулся, опустился на колени и вытянулся на соломе. Он был мертв. Вскоре сарай от артснарядов загорелся, и мы через дыру в стене перебрались в лес. Заняв двор, немцы залегли. Теперь наша оборона проходила по опушке леса. Здесь же стояли и минометы, по стрелял изредка только один. Остальные молчали — не было мин. Дальше в лесу на дороге стояли и наши «сорокопятки». Запас снарядов был на исходе. А в селе, которое нам не удалось занять, урчали вражеские танки — очевидно, скоро двинутся на нас... Штаб батальона разместился в лесу. Все ожидали атаки немцев, но они почему-то не спешили. Уже под вечер кто-то развел небольшой костер метрах в ста от штаба, и мы начали подходить к огню, чтоб хоть немного обогреться и просушиться. И вдруг, откуда ни возьмись, шальная вражеская мина попадает прямо в костер. Крик и стоны раненых... Среди раненых заместитель командира батальона по строевой части капитан Перекальский. Осколок мины попал ему в бедро, но кость цела. Перевязали раненых. К счастью, все они не тяжелые — остаются в строю. Только капитана Перекальского мы с Тумановым берем под руки и медленно направляемся в хозвзвод. Возвращаемся к штабу, когда стало уже темнеть. Снова приходится вести раненого молодого пулеметчика Полищука. Он очень бледен, от боли весь дрожит. Когда мы принесли его в хозвзвод и уложили на свободную повозку, он, морщась от боли, вытянулся во весь рост, а после, опираясь па локти, сел и начал зачем-то снимать с ног мокрые сапоги. — Зачем снимаешь? — спросил Туманов.— Ведь холодно, ноги замерзнут! — Пусть ноги отдохнут, — ответил Полищук, — укройте их мне чем-нибудь. Командир хозвзвода старшина Ольшевский взял со второй повозки шинель и подал нам. Мы аккуратно окутали ей ноги пулеметчика. Наступили третьи бессонные сутки. На переднем крае противника часто взлетали в небо ослепительно яркие ракеты, начиналась ружейно-пулеметная стрельба. С нашей стороны стреляли редко. Около двенадцати часов ночи командиры стрелковых рот тихо начали выводить своих бойцов на лесную просеку, а оттуда к месту расположения хозвзвода. Там выстраивались в колонну. Сюда подтягивались пушки, подводы, кухни. В общем, собрался весь полк. В голове полковой колонны был поставлен наш 3-й батальон. Все делалось тихо, осторожно. Ночь выдалась светлой, сравнительно теплой. Полная луна висела высоко в небе над притихшим лесом, но внизу, под деревьями, стояли сумерки. Время тянулось медленно. Наконец по колонне была подана команда, и батальон, рота за ротой, двинулся вперед. Казалось, что впереди нас нет никакого противника, а предосторожность командования — просто детская забава. И вдруг совсем недалеко со стороны противника ударил пулемет. Трассирующие пули ударялись о стволы деревьев, с шипением и свистом проносились над нашими головами. За несколько секунд все изменилось: строй колонны нарушился, распался. Несколько наших бойцов бросились в невысокий ельник и залегли. Другие остались на месте, не решаясь двигаться вперед. Батальон остановился. А вражеский пулемёт все бесновался. Я был в нескольких метрах от капитана Литовки и старшего лейтенанта Лебедева, когда, как из-под земли, выросла фигура майора Лободы — заместителя командира полка по строевой части. Майор быстро подошел к комбату и, не скрывая раздражения, закричал: — Литовка! Ты что, не понимаешь, если мы сейчас не прорвемся, то через полчаса уже будет поздно, немцы нас всех перестреляют! А теперь выводи людей, ступай первым вперед! Наверно, только теперь большинство солдат поняло, насколько критическим было наше положение. Понял и я, что наш 3-й батальон идет на прорыв первым и от нас зависит судьба полка, а может быть, и всей дивизии, судьба всех раненых и больных, которых вечером мы отправили в хозвзвод. Эта мысль промелькнула в голове, как молния, и, думается, не только у меня одного... Капитан Литовка, держа автомат в руке, быстро пошел вперед. Рядом с ним оказался старший лейтенант Лебедев, другие офицеры. — Пошли, — сказал я Туманову, который был рядом со мной. Я знал, что мое место теперь рядом с теми, которые пошли первыми. — За Родину! Вперед! Ура-а-а! — крикнул кто-то впереди. Мы подхватили. Я бежал недалеко от комбата и стрелял из своего карабина. Наша атака была настолько дружной и стремительной, что огонь вражеского пулемета остановить се не мог, а через несколько минут он замолк навсегда. Неглубокий свежевырытый окоп, два вражеских трупа и изувеченный пулемет — все это только промелькнуло перед глазами. Мы перебегаем дорогу несколькими прыжками и углубляемся в густой ельник. Слышится глухой топот множества солдатских ног, а где-то справа, лязгая гусеницами, в нашу сторону спешат вражеские танки. Передняя машина открывает пулеметный огонь, после бьет пушка. А недалеко слева доносится яростная стрельба и крики «Ура!». Видно, и там прорываются наши может быть, 126-й или 131-й полк. Мы уходим все дальше от дороги, уже без выстрелов. А позади нас вражеские танки из пушек и пулеметов бьют по тем, кто еще не успел прорваться. Выбрались из ельника и спустились в неглубокий овраг. Ночь уже прошла, становилось светло. Теперь я увидел, что слева от нас тоже бежали солдаты, и понял, что наш батальон был не основным в прорыве. Противник был застигнут врасплох. Но вот первые минуты замешательства прошли, враг опомнился, пришел в себя. С флангов ударили разом несколько вражеских пулеметов. Кто-то впереди взмахнул широко руками и повалился на спину, кто-то, прихрамывая или зажав раненую руку, хоть и медленно, по упрямо двигался вперед. Мы поднялись на бугор, и я увидел, как комбат Литовка карабкается вверх почти ползком. Сначала я подумал, что он ранен. Я протянул ему руку, он посмотрел на меня с благодарностью. Комбат тяжело дышал, часто хватая воздух открытым ртом, наверное, от усталости. А пули роем визжат над нами, но мы движемся вперед... И вдруг перед памп окопы, а в окопах бойцы в серых шинелях, с красными пятиконечными звездочками на шапках-ушанках весело улыбаются нам. — Быстрее, быстрее проходите! — торопит нас младший лейтенант, наверное, командир взвода. — А то противник часто тут обстреливает из артиллерии. Но пушки пока молчат, мы углубляемся в лес. На дне неглубокого оврага останавливаемся. Бойцы подходят к ручейку, ложатся на землю и пьют воду. Вода холодная, очень вкусная. Лишь теперь я думаю о том, что за эти двое суток вес мы почти ничего не ели. Очень хочется есть. Нужно перевязать раненых. Легкораненые после перевязки медленно идут в тыл, а тяжелых пока собираем в одно место. Уже все перевязаны. И вдруг еще кто-то медленно идет к нам. Я узнаю молодого пулеметчика Полищука, которого вчера вечером сам отводил в хозвзвод. Идет он босиком. Оказывается, как вчера снял сапоги, так и лежал, пока не начался прорыв. Вражеский снаряд разорвался почти рядом с повозкой. Лошади и ездовой были убиты наповал, а Полищук уцелел. Он соскочил с повозки и так босым и прошел по снегу все десять километров. Мы осторожно сажаем его на землю, разрываем большие перевязочные пакеты, салфетками и ватой покрываем ступни йог и бинтуем. Здесь же стоят две верховые лошади — это, кажется, все, что осталось от нашего хозвзвода— вывел их старшина Ольшевский. По трое тяжелораненых сажаем на каждую лошадь и медленно идем в тыл. В первой же санроте, которая встречается по пути, оставляем раненых. — Какое сегодня число? — спрашивает меня Туманов. — Двенадцатое апреля. Кажется, среда. Туманов немного помолчал, а потом добавил: — Просто не верится, что мы столько времени были в этом аду и вышли из него. День выдался солнечный, по-весеннему теплый. Через день батальон получает задание: выбить немцев из соседнего села п продвигаться на запад, в сторону города Броды. Источник: (1984) Вспоминают ветераны cб. воспоминаний ветеранов 71-й Краснознаменной Торуньской стрелковой дивизии - Стр.146-153