Клавдия Краснолобова, медсестра партизанского отряда «Полярник» — В походе.

Участники

Страна: СССР, КарелияПериод: Великая Отечественная война (1941-1944) РАССКАЗЫ ПАРТИЗАНОК. Празднуя двадцатипятилетие Карело-Финской республики, советские люди вспоминают пережитое в грозные годы Великой Отечественной войны: друзей, сражавшихся за нашу советскую Родину. Тяжёлый ратный труд, вместе со своими мужьями и братьями, делили наши славные женщины — бойцы Советской Армии и партизанки. О боевых, многотрудных буднях карело-финских партизанок и говорят эти записи-дневники, собранные мной, которые и предлагаются вниманию читателя. А. ЛИНЕВСКИЙ. ... Пока было светло, шли дальше. Затем остановились на большой привал. Командир достал карту и, укрываясь от дождя плащ-палаткой, занялся „ориентировкой“, определяя, где мы находимся. К вечеру дождь утих, но зато крепко подморозило и выпал мелкий снег. Из плащ-палаток сделали шалаш, замаскировали его мелкими ёлочками и всю ночь поддерживали костёр внутри шалаша. У бойца Ластина из-за сырости и холода начались боли в голеностопном суставе, а у командира заныли мышцы голени — наши ноги столько суток не просыхали из-за ледяной воды болот, речек и дождя! Клава сделала им растирание камфарой и массаж. Партизаны завернули ноги в тёплые портянки и кое-как пристроились отдохнуть. Ночью стало совсем холодно. Партизаны просыпались и, ворочаясь, подставляли к огню то один бок, то другой. Одежда, насквозь набухшая от дождя, плохо просыхала. До чего же мучительно длинной показалась нам эта ночь. Когда время подошло к рассвету, мы сварили из концентрата кашу, поели и двинулись опять вперёд. На четвёртый день пути предстояло перейти реку Теннисиёки. Река была широкая и бурная, по берегу постоянно патрулировал противник. Мы вышли к самому порогу. Правее нас, на расстоянии 700—800 метров, слышались одиночные выстрелы. Прислушались и начали переправляться. Вода была так студёна, что обжигала. Первым пошёл партизан Маринец. Он благополучно перебрался на другую сторону реки, хотя и вымок по грудь и промочил мешок с продуктами. Течение реки было таким быстрым, что трудно было устоять, — струи сбивали со скользких камней дна. Выйдя на берег, Маринец обнаружил в кустах небольшой плот. Торопясь, он не догадался снять мешок, забрался на плот и оттолкнулся от берега. Брёвна уже обледенели, партизан поскользнулся и бухнулся в воду. Напрягая все силы, кое-как стал он карабкаться на плот, но „сидор“ перевесил, и Маринец оказался под волной. В этом месте, ниже порога, река была так глубока, что ноги уже не доставали грунта. На этот раз он не смог вылезти на плот. Намокший мешок с продуктами и боеприпасами и автомат тянули ко дну. Одной рукой партизан держался за бревно плота, и его несло вниз по реке. Мы молча следили за его борьбой, молчал и Маринец, помня, что вдоль берега реки тянется контролируемая белофиннами тропа. Партизан Конышев уже скинул верхнюю одежду и хотел было броситься в воду к нему на помощь, но Маринец в это время достал ногами дно реки и вышел обратно на берег. Бойцы Ластин и Тимонен построили плотик из трёх брёвен. На этом плотике мы и переправились. На наше счастье, вражеский патруль в это время не прошёл по контрольной тропе. Отжимать обмундирование и обсушиваться здесь было не место и не время. Но пройдя около трёх километров, в густом березняке мы всё же разложили костёр. Тут Маринец и начал просушиваться, точнее „подвялил“ одежду — ватную телогрейку досуха всё равно не высушишь. Чтобы сколько-нибудь помочь товарищу, Клава дала ему своё сухое нательное бельё, взятое для себя на подобный же случай. В этот же день, из-за происшествия с Маринцем, мы не успели дойти до цели и ночевали в километрах 9—10 от шоссейной дороги Куолаярви — Котола. В эти, по счёту пятые, сутки марша в тылу врага мы так крепко уморились, что все заснули. Кое-кто даже начинал храпеть, и, когда дневальный толкал его, тот, сердито бормоча во сне, поворачивался на другой бок. Спали, конечно, без костра. На шоссе мы вышли рано утром, с таким расчётом, чтобы успеть захватить „языка“ и ещё до темна перебраться через реку обратно и оторваться от возможного преследования. Шли быстро, но осторожно. Как ни страдал из-за больных ног Ластин, но и тот не отставал от нас. Надолго запомнилось мне это ясное и пригожее утро. Ласкаемые лучами осеннего солнца, мы вышли на тропу, которая вела к дороге. По ней подошли к проволочному заграждению на опушке леса. Была та поздняя осенняя пора, когда лес удивляет своим молчанием: ни шороха листьев не слышно, ни щебета птиц. Долго и напряжённо прислушивались. Через несколько минут неподалёку раздались выстрелы, и где-то совсем близко — гул проезжающей машины. Значит, дорога рядом. Выслали в разведку Крылова и Маринца. Они ходили около получаса и, вернувшись, доложили, что подходить к дороге придётся по открытой болотистой местности, кое-где покрытой редким кустарником. Около дороги — старые блиндажи. Пришлось пробираться со стороны кустарника. Вышли к шоссе около блиндажей. Устроили засаду. К дороге пошли трое. Двое прикрывали засаду с боков. Наша засада была в низине, с обеих сторон дорога поднималась на возвышенность. Клаве досталось выгодное место. Она сидела в березняке на возвышенности, откуда были видны обе стороны дороги, а также опушка леса. Просидели часа полтора. Затем со стороны Котолы подъехала полуторка с фургоном. В фургоне сидели двое военных и один человек в гражданском пальто. Эту машину мы пропустили. Потом сидели ещё час. Командир группы два раза подползал к Клаве узнать, не видно ли чего-нибудь на дороге. Наконец, слева, на склоне подъёма, появился одиночка-велосипедист. Ластин и Клава одновременно подали сигнал, прищёлкивая языком. С горки велосипедист катил мимо Крылова. Но тот почему-то не выскочил ему наперерез. Выбежал Конышев, но запнулся и, с грохотом ударившись автоматом о камни, упал. Тогда подскочили Крылов и Маринец. Велосипедист упал и заорал, что было сил. Маринец старался заткнуть ему рот. Увидя красную звёздочку на пилотке командира, белофинн окончательно перепугался и онемел. Ему скрутили назад руки и привели к тому месту, где была Клава. Тут пленному накрепко связали руки сыромятным ремешком и быстро, почти бегом, пошли по лесу — там мы, как всегда, были хозяевами. Бежали почти 4 километра. Было холодно, а с нас пот лил градом. Устали. В густом ельнике решили отдохнуть. У пленного взяли все документы, получили от него кое-какие сведения. Отдохнув, пошли на восток. Быстро стемнело — поздней осенью день короток. А нам нужно было обязательно перейти реку Теннисиёки, чтобы избежать преследования. Подошли к реке, когда было уже темно. Очень устали от быстрой ходьбы. От пота и дождя наша одежда насквозь промокла. Очень хотелось спать. Пока трое сооружали плот, остальные, дрожа от холода, сидели под елью. Плот строили долго. Его соорудили из двух длинных брёвен, связанных для прочности обмотками и проводом, и все вместе переехали на другой берег. Было так темно, что шли ощупью. Так, ничего не видя, мы отошли от реки километра на четыре. Затем пришлось остановиться. На склоне горы нашли густую ель, малость подзакусили и легли под елью. Тотчас стало нестерпимо холодно, так как вся одежда на нас была до ниточки мокрой. Несмотря на отчаянную усталость, так никто из нас и не мог уснуть. Только на рассвете, осторожно маскируясь, разожгли два маленьких костра. Вскипятили чаю, подсушили портянки и снова двинулись в путь. За эту ночь крепко подморозило, и земля совсем отвердела. Но мох на болотах не выдерживал тяжесть человека, и мы вязли в болоте по колено. Приходилось часами шагать в ледяной воде. Однако беда была не только в этом — мёрзлый мох и кустарник рвали нашу обувь так, что багровые от ледяной воды пальцы ног выглянули у всех наружу. И медлить было нельзя. Теперь даже отдыхать часто было нельзя — на привалах можно было отморозить ноги. За день прошли около 30 километров. Остановившись на ночлег, разожгли порядочные костры. Обсушились. Сварили хороший обед. Это был последний большой привал на вражеской территории. Теперь мы шли быстро. Настроение у всех было бодрое, даже начали разговаривать чуть громче обычного. Торопились дойти до Варлачевской сопки. Ориентировались не только по карте, но и по знакомым сопкам и болотам. Вышли на дорогу к шестой заставе, а там по тропе двинулись на пятую. Знали, что эта тропа была нашими заминирована. Нашли на тропе два сапога — кто-то здесь подорвался. Среди партизан эта тропа называлась „рвиножкой“. На Варлачевскую пришли на девятые сутки похода. К этому времени до того измучились, что хотя в мешках весу оставалось совсем немного, но плечи они оттягивали до ломоты. Оставалось ещё 18 километров пути. После обеда двинулись в последний переход. На этот раз стал отставать Ластин, жалуясь на боль в суставах. Почти на каждом привале, у костра, Клава делала ему массаж и натирание. Ластин потом благодарил её, говоря, что „Клава вытащила его из вражеского тыла“. В последний день похода пленного вела Клава, а бойцы и командир, радуясь окончанию пути, теперь посмеивались: — Ну, Клава, вот ты и привела „жениха“, придётся нам теперь идти за невестами. Нас встретили пограничники. Обогрели в своих шалашах у времянок. А уж тут было недалеко и до штаба нашего партизанского отряда „Полярник“. Здесь нас ещё не ожидали. Срок был 14 октября, а мы явились 9-го. Командование было очень радо нашему прибытию раньше срока, а ещё больше тем, что задание было выполнено. Пленный, как мы потом узнали, оказался разговорчивым и дал ценные показания. Источник: Рассказы партизанок А. Линевский На рубеже. - 1948. - № 67. - С. 106-116