Шрифт:
Размер шрифта:
Межсимвольный интервал:
Межстрочный интервал:
Цветовая схема:
Изображения:

Баторская Екатерина Евгеньевна — В моей комнате тоже был разгром, хотя я в повседневности всё привела в порядок, подмела, всё остающееся заперла в шкаф.

Гражданские

Страна: СССР, Карелия Баторская Екатерина Евгеньевна родилась 1 января 1881 г. в Санкт- Петербурге. Накануне Великой Отечественной войны работала учительницей в п. Свирь-3. Эвакуировалась в Вельск Архангельской области, где жила ее дочь Татьяна. После реэвакуации до конца жизни проживала в Ленинграде. Текст записей подготовили для публикации доктор филологических наук Ю.И. Дюжев и внучка Е.Е. Баторской - И.П. Дюжева. Сентябрь-ноябрь 1941 г. ...Утром седьмого сентября я проснулась после сладкого сна в девять часов. Последний раз я спала так спокойно и крепко в своей милой комнатке на своей чистой, удобной кровати! Накануне нам объявили об общей эвакуации Свири-3. Воробьёвы уже укладывались, когда я оделась и вышла на кухню. Всё время прибегали соседки с плачем, все были как потерянные, всем было тяжело бросать своё имущество, уходить с насиженного места, пускаться в неизвестную даль, да ещё на баржах, где грозили голод, эпидемии и немецкие бомбы. К тому же, как водится, баржи были совершенно не приспособлены к перевозке пассажиров, тем более на долгое время. Когда я подошла к окну комнаты, которая выходила на улицу, я увидела беспрерывный поток людей, который шёл по дороге. Это были четыре тысячи трудовиков, только что привезенных из Ярославской и Вологодской областей на военные работы, - очень много девушек, женщин, некоторые шли с лопатами, другие несли только свои узелки. Среди них шли женщины с вещами и детьми уже с нашей Свири-3. Я оделась и пошла к Н.П. узнать, что делают наши учителя. Она мне сказала, что сельский совет нас ещё не отпускает, могут ехать только те, у которых есть маленькие дети, но при этом рассказала мне, что директор, взяв школьную лошадь и лучший школьный ковёр, уже уехал со своим имуществом, а с ним уехала и заведующая учебной частью Боголепова. Вот так коммунисты! Бежали первые, бросив на произвол судьбы школу, казенное имущество и всех своих сослуживцев! Я решила всё время поддерживать связь со своими учителями. Все они должны были ехать на баржах. Баржа, на которую мы могли грузиться, была грязная (она только что была под дровами) и текла - на дне была вода. Жуткая картина: в квартирах разгром, все плачут, мечутся, вдали всё время слышны разрывы тяжелых орудий, бомбят Лодейное Поле, кругом слышна пулемётная стрельба, стрельба зениток, но на всё это как-то мало обращают внимание учителя, занятые своим горем, укладкой, сборами. Я тоже уложила некоторые своим вещи в чемодан, взяв необходимое бельё, юбку, две лучших кофточки, потом в тюк уложила две подушки, одеяло теплое, свою и Сашину шубу, а в коробочку сахар, масло, немного круп; хлеба у меня не было, была только одна белая булочка. Кроме того, взяла свинину и сало, которое только пятого сентября купила у нашего кучера. Все мои сборы были закончены. На всякий случай я ещё зашила [швейную] машинку, спрятав в неё кое-что мягкое. Хлеба уже купить было нельзя, лавка около нас была закрыта, а далеко уходить я не решалась. В пять часов начали приходить грузовики, забирать людей и вещи и перевозить их на баржу, приготовленную для служащих 9-й ГЭС. Уехала и семья Воробьёвых, предлагали мне ехать с ними, но я не решилась. Что меня удержало, не знаю, может быть, лучше мне было ехать с ними, а может быть, я и выиграла, это будет видно только впоследствии. П.Ф. как-то совсем растерялась: то принималась громко выть, причитывая, то бегала, укладывалась, забыла даже попрощаться со мной, когда приехал грузовик и она уселась на него с остатками вещей, которые не отвез на баржу Е.М. с мальчиками. Видно было, что люди уже стали бояться остаться, не уехав вовремя, что забыли всё, только повинуясь одному инстинкту самосохранения. Дом опустел, по двору бродили не напоенные козы, брошенные куры, собаки, кошки, две коровы соседей жалобно мычали в хлевах. Е.Н. перевез все мои вещи, которые я уложила, в барак, где жила Н.П. Мы решили собраться все вместе и ожидать от поселкового совета помощи для эвакуации. Теперь, видя постигшее нас бедствие, председатель Павлов решил, что и мы, учителя- одиночки, можем уезжать. Я зашла к Басиным, они сидели на своих узлах, но решили не уезжать, а идти с другими прятаться в лесу. Я немного посидела у них, думала, что ещё позднее зайду к ним, но больше мне не удалось их повидать и ничего о дальнейшей их судьбе не знаю пока. Кто-то сказал, что они в плену, кто-то - что убитые, но верить тому, что теперь говорят, ни в коем случае нельзя. Все говорят об одном и том же разное, даже так называемые очевидцы. В моей комнате тоже был разгром, хотя я в повседневности всё привела в порядок, подмела, всё остающееся заперла в шкаф. Грустно смотрели со стен пустые рамки, портрет любимого Пушкина, полки с книгами-друзьями, которые приходилось бросать. В комнатах у Воробьёвых был полный беспорядок, мне стало жаль цветов, за которыми с такой любовью ухаживала П.Ф. Заперев квартиру, я опять ушла к Н.П. Пришли туда ещё две учительницы, которые не решились погрузиться на баржу. Наконец в двенадцать часов ночи поселковый совет дал нам подводу с лошадью и разрешил уехать. Ехало девять человек: шесть педагогов, два старика и мальчишка - племянник девяти лет. Пришлось кое-какие вещи бросать, так как всего нагрузить нельзя было. Оставила я и машинку, и Сашину шубу, подушки и кое-что из белья и одежды. Воз получился большой, кроме того, на телегу пришлось посадить старика, который заявил, что идти он не может. В два часа ночи мы поехали. Уже все дома были пусты, мычал скот, вдали пылало зарево над Лодейным Полем и горящими деревнями около него. Бухали снаряды. Мы поехали по направлению к Свири-2, сделав первую ошибку, как выяснилось потом. 13 ноября. Вчера мы уехали с Ереминой Горы. Прожили там почти целый месяц. Первый раз жили в чистом домике, скорее похожим на городской мещанский домик, чем на избу. Хозяева хорошие люди, особенно Клава, которая всех жалеет и всем помогает, чем может. Жили мы спокойно и дружно. Но восьмого ноября Тихвин взят [врагом] и объявлена эвакуация. Второй раз пришлось увидеть ту же картину, что и на Свири: сборы, плач, горе при мысли, что надо бросать своё гнездо и всё добро. Ехали мы на санях, вернее, на дровнях. Дорога приличная, но в одном месте все-таки вывалилась в снег. Ехать было холодно, особенно под вечер, когда начался ветер. Приехали в деревню Кузминскую часов в семь вечера и были счастливы, когда, наконец, очутились в теплой избе. Поместили нас к жене красноармейца. Муж на фронте, и жена живет с маленькой дочкой. Изба бедная, холодная. Топят много, но так как плохой пол, тепло скоро уходит из помещения. Теперь нас уже везут дальше - в Ефимово. Как мы поедем в такой мороз без валенок, без теплых перчаток - не знаю. Вообще впечатление такое, что мы осуждены на гибель скорее от мороза, чем от голода. В Ереминой Горе у меня была радостная минута, когда я получила письма и телеграммы и после двух месяцев полного незнания узнала, что все мои живы и здоровы. Деревушка, куда мы приехали, - Кузминская, видно, бедная, избы маленькие, холодные, хлеб дают плохой, видно, с ячменем, и кроме 300 граммов хлеба ничего достать у жителей нельзя. Проходят военные части, останавливаются по избам погреться, отдохнуть. Какими они кажутся ободранными, измученными, очень мало уверенности в победе звучит в их речах. Многие потеряли семьи и ничего не знают о них со дня своего ухода в армию. Лучше мне было быть в Ленинграде, все-таки я была бы со своими, а тут одна, и все время мучают мысли об участи детей и всех людей нашей страны. Столько кругом горя, гибели детей, слез матерей, жен, унижений, издевательств над нами - скитальцами, что кровь стынет в жилах, когда начинаешь обо всём думать. Жив ли Шура, знают ли они, «несчастные», что-либо о том, что творится у нас «на свободе»? Скоро уже четыре года, как я осталась одинокой, а полное невезение продолжается! А ведь сколько, наверное, в армии детей, вот таких, «пропавших без вести»? Зажигает ли это в их душе патриотический энтузиазм? 18 ноября. Опять мы сегодня не поехали дальше и, может быть, к лучшему, так как сильный мороз. Но как томительно сидеть без дел, без книг, где-то в деревне, вдали от всех своих. Кроме того, каждую минуту на душе неспокойно, все время чувствуешь себя виновной, кого-то обременяющей. Вообще поражает, что в наше время, когда есть телеграф, печать, радио, авиапочта, народ ничего не знает о том, что делается на фронтах, где их близкие, какова международная обстановка. В сводках какие-то туманные фразы: «На всех фронтах упорные бои»... и всё! Что можно понять из них? Живем, как кроты, в полном незнании правды. Нельзя даже спросить, почему вчера ещё был господин Г., а сегодня он людоед; вчера Германия должна была ввиду действий Англии и Франции занять Норвегию, а сегодня это всё стало действием отвратительной агрессии? Почему слова «фашист», «фашизм» не произносились, а теперь повторяются беспрерывно с самыми «лестными» эпитетами? Почему «славянство», «славяне», «русский» были словами, которые старались забыть или налепить на них ярлык шовинизма, а теперь так охотно повторяются и приобретают такое важное, актуальное значение? Почему ещё недавно нельзя было говорить об Александре Невском, Суворове, Кутузове и прочих, а теперь их имена не сходят с уст? Как тяжело мыкаться, как я сейчас, уже третий месяц, и не видно конца этим скитаниям! Удастся ли мне добраться до Тани или погибну где-либо от голода или холода, или немецкой бомбы? Только бы смерть пришла сразу, а не остаться калекой и быть и себе, и всем в тягость. Должны были сегодня ехать дальше, уже нагрузили на воз свои пожитки, но по какому-то экстренному распоряжению отняли опять лошадь и сани, и пришлось опять «выгружаться». Как я устала и физически, а главное, морально от этого «путешествия»! Есть люди, которые, когда нам плохо или тяжело, стараются выместить это на всех окружающих, «срывая», как говорят, на них свои чувства или «нервы», но как тяжело от этого приходится окружающим, их не интересует. Неужели я никогда больше не вырвусь из этого заколдованного круга эвакуации и не буду больше человеком самостоятельным, занятым, ни от кого не зависящим? Когда очень тяжело, перечитываю письма, полученные на Ереминой Горе, да взгляну на Сашины карточки. Письмо Юкки говорит о том, что музыка продолжает увлекать его. Но как-то мало он думает о том, что без знания теории музыки дело не пойдет успешно, даже при больших музыкальных способностях. А работать серьезно и упорно он, верно, никогда не научится! В последнее время в его характере произошли некоторые изменения в лучшую сторону, но ещё многого ему не хватает: мало выдержки, умения владеть собой, подчинять себе свои чувства, а не быть «жалким рабом». Что-то из него получится, когда он будет взрослым вполне? Одно вполне определенно: «недоучка», так как нельзя же семь классов нашей школы считать за «образование». 22 ноября. Прожили три дня в деревне Ушаново очень хорошо, хозяйка очень славная, гостеприимная. Первый раз за всё время нашего путешествия я спала две ночи на тюфяке, имея под головой подушку. Зато ехали очень плохо, вернее, всю дорогу девятнадцать километров шли пешком. Попалась возницей девка злая, как змея. Доехали до деревни Яковлево уже совсем темно, едва нашли избу, куда нас пустили. Кроме нас ещё живут двое граждан и хозяйка с пятью ребятами, из которых старшему восемь лет. Были рады, что попали под крышу. Часов в шесть пришло ещё человек пятнадцать раненых бойцов, заняли всю избу, погрелись, попили чайку, накурили и часов около девяти ушли, тогда только мы могли кое-как лечь на скамейках. Но ночи кошмарные, дети плачут, каждую минуту просятся в туалет, то еще куда-то. Так прожили с 22 по 25-е в грязи, но хоть хозяйка была хорошая, сердобольная женщина. 25-го мы выехали в Окулово, шли пешком почти всё время, хорошо, что не было мороза. Приехали и пока поместились в деревне Казенное Село. Семья, в которой мы живём, небольшая, всего двое ребят, остальные четверо взрослых. Хозяйка неплохая женщина, но, как большинство крестьянских женщин, скупая и подозрительная. Им всё кажется, что мы что-нибудь стащим, возьмем себе. Дрожат над картошкой и своими запасами, не думая, что и им очень скоро придется всё бросить и идти подобно нам. Слухи идут самые разнообразные: одни говорят, что Тихвин отбит нами, другие, что немцы ещё там. Опять нет ни газет, ни книг. В Казенном Селе достала у учительницы Гамсуна и с удовольствием перечитала, хотя ещё хорошо помнила все его произведения. Вообще я очень любила всегда Гамсуна и Лагерлеф из северных писателей. Вчера, 28 ноября, выбрались из Казенного Села. Сани нам дали маленькие, поместились только вещи и сел В.И. Мы с Т.В. шли пешком, но как-то эти пятнадцать километров прошли незаметно и не очень устали, только я, немного не доходя до Михалёва, упала и неудачно подвернула ногу. Было очень больно, так что шла пешком с большим трудом, чуть-чуть не плача. Отвели нам квартиру у одной хозяйки, но она не пожелала нас впустить, ведь есть ещё много людей, до сознания которых не дошла действительность наших дней, которые ещё боятся нарушить свой покой, дать кому-то угол, пустить лишнего человека! Ждут, видимо, когда жизнь сама даст им жестокий урок и заставит понимать их горе, их нужду. Другая хозяйка, муж которой на фронте, пустила нас, хотя у неё живут уже 22 человека, из которых 15 детей. Нас она поместила в своей комнате, где спит сама с двумя детьми и бабушкой. Было тепло, чисто. Мы отдохнули с дороги. Я хорошо растерла ногу; она еще болит, но уже не такая острая боль. Через семь дней исполнится ровно три месяца, как мы вышли из Свири-3. Что-то в Ленинграде? Ночью, когда проснусь или когда не спится, а это теперь часто бывает, перед глазами дети и думы о них. А Шурочка - жив ли он и где? Знает ли, что теперь творится? * Упоминаемый в тексте Саша (Шура) - арестованный в 1937 г. муж Е.Е. Баторской Александр Владимирович Баторский, 1869 г. р., уроже¬нец Ленинграда, работал старшим инженером нормативно-исследова-тельской станции Свирьстроя-2. По ложному обвинению он был арестован 9 декабря 1937 г. и погиб в лагерях. Его дело 3 июня 1957 г. было пересмотрено Военным трибуналом Ленинградского военного округа и производство прекращено за отсутствием состава преступления. Таня - дочь Е.Е. Баторской. Юкки (Юра) - младший сын Е.Е. Баторской, живший в Ленинграде. Оригинал дневника хранится у внучки Е.Е. Баторской - Е.В. Лобачевской, проживающей ныне в Санкт-Петербурге. Источник: «Молодежная газета». 2011. 20-26 января. (2015) Эвакуированная Карелия: Жители республики об эвакуации в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945 - Стр.27-33
 
14

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Спасибо!Мы прочитаем Ваше сообщение в ближайшее время.

Ошибка отправки письма

Ошибка!В процессе отправки письма произошел сбой, обновите страницу и попробуйте еще раз.

Обратная связь

*Политика обработки персональных данных