Тов. Стрелков — Остров смерти. Воспоминания о Мудьюге.

Участники

Страна: СССРПериод: Гражданская война и интервенция (1918-1922) После 3-го Всероссийского с'езда Советов стало известно, что Архангельску угрожает опасность со стороны англичан, которые хотят оккупировать Север. Были слухи, что ими уже занят Мурманск. Получив разрешение у тов. Свердлова, я выехал в Архангельск. Ехать мне пришлось через Петроград так как Ярославль в то время был занят контр-революционерами. Когда я вернулся в Архангельск, здесь происходила мобилизация. Вследствие противодействия кулаков последняя протекала очень туго. Везде, где приходилось, проводить мобилизацию, крестьяне говорили, что „мы с союзниками воевать не будем, потому что нам, все равно, с ними не справиться“. Во время похорон т. Куликова, комиссара по морским делам, убитого на Летнем берегу, уже можно было заметить тревожное настроение в Архангельске. После митинга в батальоне, среди вновь мобилизованных красноармейцев, было видно, что серьезного сопротивления с теми войсками, которые были мобилизованы, оказать не удастся. Губисполком и Комиссариат по Военным делам рассчитывали лишь на маймаксанских рабочих. Первого августа, 11 часов утра стало известно, что остров Мудьюг подвергся бомбардировке. Услышав об этом, я отправился к председателю Архгубисполкома тов. Попову Степану, узнать в каком положении находятся дела и что нужно предпринимать. Тов. Попов определенно заявил, что предполагается эвакуировать лишь губернские органы, а уездные органы должны остаться на месте и еще добавил, что подкрепление на остров Мудьюг послано и что каких либо серьезных известий оттуда нет. Затем он сказал, что Военно-Революционный Совет остается в городе Архангельске, и ему будет принадлежать высшая власть в губернии. Получив 95.000 руб. для выдачи жалованья служащим, я сдал их дежурному члену Уисполкома. В тот же день было устроено заседание пленума Уисполкома, на котором решено было — Уездный Исполнительный Комитет перевести в деревню Кегостров. В 9 часов утра 2 августа, когда я шел на службу, я вдруг увидел летающий над городом аэроплан, с которого была брошена пачка прокламаций, быстро подхваченных и разнесенных ветром. Мне удалось захватить одну такую прокламацию. Это было воззвание, приглашающее граждан громить всех находящихся в Архангельске коммунистов. Особенно большие нападки были на военного комиссара тов. Зинкевича, которого в прокламациях старались представить, как „немецкого шпиона, содействующего передаче России немцам“. Придя в Уисполком, я увидел подготовку к переезду в Кегостров. Было решено захватить один из пароходов, находившихся в распоряжении Уездного Исполнительного Комитета. Этот пароход стоял у Оперной пристани на парах. Для подготовки парохода к отплытию, был послан тов. Давыдов. Как раз после его ухода в Уездный Исполнительный Комитет пришли бывшие чиновники Гейденрейх и Кузнецов и стали требовать выдачи им жалованья. Я заявил им, что жалованье они могут получить после переезда Уисполкома в Кегостров. Гейденрейх после моих слов сказал: „Теперь ваше царство кончено, т. е. город занят войсками“. Услышав о таком положении дел, я позвонил по телефону в тюрьму и спросил: — „какой в тюрьме караул?“ Мне ответили, что караул „национальный“. Тогда мне стало ясно, что город занят белыми. Ехать в Кегостров было немыслимо. Взяв деньги, я с тов. Звягиным пошел из Уисполкома. Некоторые из оставшихся сотрудников закричали вслед, что нас надо задержать, но, пригрозив им револьвером, мы благополучно скрылись. Мы пошли по направлению к бывшей Володинской пристани, где стояли пароходы пригородного сообщения. По нашему требованию один пароход отошел от пристани. Подойдя к стоявшему против вокзала тральщику, на котором находился комиссар тов. Шилкин, мы спросили т. Шилкина: — куда в настоящий момент можно следовать? Он дал распоряжение перевезти нас на сторону вокзала. Приехавши на вокзал, мы стали бродить между пустыми вагонами, но никого не могли найти. Не зная общего положения дел в Архангельске, и не зная, что случилось на Мудьюге, мы решили направиться к деревне Цигломень, где находился лесопильный завод. Когда мы шли по острову Зеленцу, то встретились с товарищами матросами, ехавшими с острова Мудьюг. Один из них мне был хорошо знаком. Это был тов. Сущ, с которым мы вместе служили на „Авроре“. Мы стали их расспрашивать о положении дел и они сообщили нам, что остров Мудьюг уже взят союзниками, а что творится в Архангельске — не знали ни они, ни мы. Постоявши немного в нерешительности и не зная что делать, мы снова пошли дальше по направлению к Цигломени. Неподалеку от Цигломени мы встретились с группой вооруженных крестьян. Среди них я узнал хорошо мне известного местного кулака Ильина из деревни Тойнокурье и некоего Вешнякова из Цигломени. Их всего было 6 человек. Поравнявшись с нами, они стали нас расспрашивать, куда мы идем. Я ответил им, что мы пробираемся в Кегостров. Они предложили нам идти вместе с ними в деревню Цигломень. Здесь на общем собрании граждан, крестьяне, подстрекаемые кулаками Ильиным, Вешняковым и другими, а также местным попом потребовали выдачи денег, зная, что таковые находятся в моем портфеле. Пришлось удовлетворить их требование с условием получить от них росписку, на что, после долгих споров, собрание согласилось. Когда деньги были проверены и расписка получена, тогда нас разоружили и арестовали. Тов. Звягин был увезен в деревню Тойнокурье, а я был водворен в квартиру одного сапожника из местных крестьян в Цигломени. Поздно вечером послышался на улице шум. Я стал наблюдать за происходившим. Оказалось, что сын местного попа, бывший офицер, просил крестьян выдать нас с тем, что бы нас отправить в Архангельск, но крестьяне не согласились и нас не выдали. Приставленная к нам стража до утра держала нас в особой комнате и только утром, когда нас выпустили на общую кухню, мы могли разговаривать с приходящими гражданами. Очевидно, среди крестьян были и сочувствующие нам, потому что нам принесли шанег и молока, но они боялись выдать себя и приношение послали с детьми. 3 августа утром начался обстрел станции Исакогорка с французских судов, наша батарея слабо отвечала. Вскоре вбегает в дом кулак Вешняков и сообщает присутствующим, что в Архангельске организовалось новое правительство и что он сейчас пойдет за оружием, чтобы имать большевиков, разбежавшихся по лесам. Сказавши это, Вешняков ушел, но через некоторое время вернулся обратно в сопровождении своих единомышленников. Все они были вооружены револьверами. Потребовав, чтобы я следовал за ними, они привели меня на пристань, где собралась порядочная толпа. Некоторые с озлоблением кричали на нас, но были и сочувствующие: так, например, один из фронтовиков дал мне пачку папирос, чем некоторые возмущались, и говорили: „собака и так должна подохнуть, ей нечего давать“. Был привезен тов. Звягин, и нас обоих посадили на пароход „Обь“. Через некоторое время к пароходу пристала лодка. Сидевшие в ней потребовали от меня росписку, которая была выдана мне цигломенскими гражданами. Когда я отказался выдать росписку, двое вооруженных револьверами потребовали, чтобы я сел в шлюпку и повезли меня на берег. Высадившись, мы пошли в дом одного зажиточного домовладельца, где заседал приехавший из Архангельска со своим отрядом, белогвардейский офицер Белозеров, которому и доложили о приводе меня в комнату. Он занимался чаепитием и счетом отобранных у меня денег; отобрав от меня расписку, Белозеров отдал распоряжение отвезти меня снова на „Обь“ и содержать вместе с т. Звягиным под строгим караулом. Через некоторое время приезжает вооруженный отряд крестьян из деревни Глинник во главе с кулаком Вешняковым; они потребовали отправки нас в Архангельск, что и было исполнено. После пересадки на другой пароход, нас вместе с другими арестованными, рабочими лесопильного завода Цигломени, увезли в Архангельск. В Архангельске нас высадили на Банковской пристани и под усиленным конвоем повели к теперешнему зданию Губисполкома. По дороге собралась большая толпа. Некоторые спрашивали у конвоя, есть ли среди арестованных комиссары. Когда конвой указал на нас, тотчас-же в нас посыпался град камней. Нас привели к теперешнему зданию Губисполкома, которое было окружено кавалерией. Всюду виднелись пулеметы. Продержав нас около этого здания недолгое время, повели обратно и водворили в таможенные кладовые. Наш караул, в большинстве, состоял из гимназистов. В течение 3-х суток нам ничего не давали есть. Благодаря счастливой случайности мы нашли в кладовке мешок белой муки, которую арестованные, в количестве 33 человек, и ели, замешивая муку в воде и питаясь тестом. Только на третьи сутки мы получили немного хлеба и горячую похлебку. По истечении трех суток наш конвой был заменен финнами. При новом конвое положение арестованных улучшилось, т. к. финны к арестованным относились довольно сносно. На 15 сутки, в 12 часов ночи, нас в количестве 8 человек, под усиленной охраной, перевели из таможенных кладовых в городскую тюрьму. После обычных обысков, сопровождаемых издевательствами, нас водворили в камеру № 25, где мне пришлось встретиться с остальными членами Уисполкома, оставшимися в Архангельске, а также с т. т. Левачевым, Диатоловичем, Вельможным и другими, которые также были мне знакомы. Здесь мы жили в проголодь; пища для нас приготовлялась из забракованного мяса, предназначаемого для вывоза на свалку; никто из нас не мог есть этой гадости. Никаких допросов не производилось, только „союзная“ охранка делала снимки всех, по их мнению, активных совработников. Здесь мне пришлось познакомиться с тов. Вельможным, бывшим начальником Милиции Соломбальской части. По инициативе нашей камеры, было разослано предложение по всем камерам — объявить голодовку с тем, чтобы добиться предъявления определенных обвинений — кто за что сидит. Наше требование повлекло за собой репрессии со стороны тюремщиков. В тот день, когда назначена была голодовка, утром, до обычной поверки, в нашу камеру ворвался усиленный конвой. Стали выкликать наиболее активных товарищей. Затем всех нас выстроили и подсчитали; оказалось 135 человек. Под усиленным английским конвоем нас повели на Соборную пристань, где всех поставили лицом к Двине и не давали смотреть на берег. Не зная, куда нас собираются отправить, мы пытались узнать об этом от проходящих мимо граждан, но никто ничего не мог нам об этом сказать. Затем нас посадили в трюм баржи и отправили по течению Двины. Наконец, мы были привезены на Бакарицу, где после высадки, нас заставили грузить колючую проволоку, а потом консервы и галеты. Мы все думали, что нас отправляют на передовые позиции делать укрепления и радовались, надеясь на фронте перейти на сторону красных. Но скоро мы в своих предположениях глубоко разочаровались: пришедшая к товарищу Диатоловичу жена сообщила, что нас отправляют на остров Мудьюг. Когда мы покончили погрузку колючей проволоки и провианта, нас поместили обратно в трюм баржи, которую повели на буксире, причем высовывать голову из трюма конвой не разрешал. Не помню, сколько времени продолжалась езда. Наконец баржа остановилась, и нам приказали вылезать. Когда мы вышли на берег, я узнал местность: это был остров Мудьюг. На пристани нас встретил французский конвой в количестве 25 человек; сразу же после высадки нас заставили разгружать баржу. После окончания этой работы, нас повели в глубь острова. По пути мне пришлось встретиться с местным крестьянином Павлом Ивановичем Барковым, который, увидя меня среди арестованных, крайне удивился, особенно, когда я сказал ему „здравствуй“. Нас привели в бывший железнодорожный барак, который строился в империалистическую войну; тут нам выдали котелки военного образца и по одному одеялу и заперли в бараке. Первую ночь в бараке мы провели в беседе — строили предположения и догадки: — зачем нас сюда привезли и что с нами будет. Впоследствии у нас организовалась своя коммуна в количестве 6-ти человек; в нее входили: Вельможный, Левачев, я, Смолокуров, Давыдов и Лисин. На утро, когда нас снова выгнали на работу, мы увидели окружающую местность во всей ее неприглядной наготе. Принялись за работу; по всему побережью острова навалены были огромные кучи песку, и нам пришлось перетаскивать его на носилках. Обращение с нами конвоя было самое зверское: нас заставляли работать, не разгибая спины, в течение 10-ти часов и за малейший пустяк жестоко били. Помню жестокую расправу французов с матросом Аладышевым, который при разгрузке галет с вагонетки, схватил выпавшую из ящика галету и стал ее жевать. За это французы до полусмерти пороли его резиновой плеткой, после чего он в безчувственном состоянии был брошен в карцер, где он просидел 7 суток и вышел оттуда уже совершенно изнуренным. По выходе из карцера его сразу-же заставили таскать груз. Измученный, бессильный, он не мог работать и падал. Тогда французский переводчик, вместе с русским переводчиком Абросимовым, набросились на него и стали его бить доской. Мы стали протестовать, говоря, что пусть лучше нас расстреляют, но мы не допустим таких издевательств на глазах товарищей. Палачи отступились от Аладышева и закричали: тащите его в лазарет. Когда т. Аладышева понесли, он скончался на носилках. Нам официально разрешили переписку с родными, но когда мне пришлось работать в качестве печника по замазке печей, я обнаружил, что печка у Абросимова оказалась полной писем от родных и знакомых арестованных. Я взял из печки несколько писем и, придя в барак, сказал товарищам, что-бы они не трудились писать письма домашним, т. к. эти письма дальше печки переводчика не идут. Сделав собрание и избрав своих представителей, которые должны были говорить с французским командованием, мы в конце-концов добились того, что переписка стала проходить уже через руки французов и таким образом связь с Архангельском была установлена. Пока нас было 135 человек, мы представляли из себя более или менее организованную группу. После работ мы имели возможность устраивать собрания и, хотя жизнь наша была тяжела, она скрашивалась нашим единением и сплоченностью. Но вот недели через две после нашего приезда на остров Мудьюг, к нам в барак пригнали большое количество арестованных из Архангельской тюрьмы, среди которых были уголовники и дезертиры Красной армии. Тогда положение арестованных совершенно изменилось. Конвой уже не стал считаться с нами, как с организованной массой. Почти каждый день происходила расправа с арестованными. Стали пинать, бить прикладами и т. д. Наступила каторжная жизнь, и вот тов. Вельможный первый задумал устроить побег с Мудьюги. Работавшие вместе с ним на кухне 2 матроса решили примкнуть к нему. Тов. Вельможный, не зная расположение острова, просил меня набросать ему маленький план окружающей местности, что я и сделал. И вот однажды ночью тов. Вельможный вместе с двумя матросами совершил побег, который им удался: они благополучно добрались до Архангельска. Кроме побега тов. Вельможного и его двух товарищей, были и одиночные побеги, но все они не к чему не приводили; всех пытавшихся бежать, немедленно ловили. Наконец, было решено организовать общий побег. На совещании по этому вопросу решили достать револьверы и бомбы через пароход „Обь“, который ходил на остров Мудьюг. Мне было дано поручение, во что бы то ни стало, попадать на этот пароход и оттуда выносить присылаемое оружие. Переписка с товарищами на воле была установлена Левачевым и Диатоловичем, и дело как будто-бы налаживалось. Под разными видами удавалось пробираться на южную оконечность острова, но, к нашему несчастью, „Обь“ была заменена другими пароходами, которые и ходили на остров Мудьюг, а „Обь“ по какой то причине на остров Мудьюг не показывалась. После этой неудачи одно обстоятельство, снова натолкнуло нас на мысль о побеге. Французское командование, зная, что я уроженец ближайшей волости, вызвало меня через переводчика и предложило мне ехать за глиной; я согласился. Французский капитан спросил меня; сколько мне нужно для этой работы людей? Я сказал, что мне нужно 9-ть человек. А сколько, спрашивает, нужно конвоя. Я ответил, что конвоя он может посылать столько, сколько ему будет угодно. Он отдал приказание в 5-ть часов утра, по прибылой воде, отправиться в путь Таким образом мы стали готовиться к поездке за глиной в Патракеевскую волость. Товарищи, согласившиеся ехать со мной были матросы. К нам в компанию стал еще проситься т. Иванов Георгий, быв. председатель Шенкурского Уисполкома. Его настойчивым просьбам пришлось уступить. Со стороны французского командования нам было сделано предупреждение, что в случае побега наши семьи будут арестованы, но, несмотря на это, мы все же решили совершить побег. Но напрасно мы радовались: как впоследствии выяснилось один из быв. офицеров, некто Дрябкин, хорошо говоривший по французски и бывший шпионом, выдал нас. Он предупредил охрану, что собирающаяся в поездку публика не надежна и что на нее полагаться не следует. Мы собирались всю ночь и в 5-ть часов утра стали стучать в дверь, чтобы патруль нас выпустил, но пришедший к казарму часовой сказал нам, что мы никуда не поедем. Это было для нас большим ударом, но все же мысль о побеге не покидала нас. Однажды Брильянтов и Виноградов, заведующие бараками, предложили нам выстроить умывальник. При постройке этого умывальника мы решили оставить между умывальником и клозетом простенок, в котором можно было скрыть потом необходимые для побега предметы. Простенок заделали фальшивой стенкой. Доски не приколачивались и при малейшем усилии они сами по себе отпадали. В этом простенке мы стали копить провиант и хранить все необходимые для побега вещи. О готовящемся побеге было сообщено многим надежным товарищам, которые от своего скудного пайка (3—4 галеты) отделяли по одной галете и составляли общий фонд для побега. Когда умывальник был готов, то решено было отлежаться на потолке до наступления темноты, а с наступлением темноты устроить побег. В заговоре всего было 7 человек, я был восьмой. Остальная публика ничего не знала о готовящемся побеге. Возвращаясь в барак после поверки, я забежал в умывальник и видя, что там никого нет, выскочил оттуда и пошел в барак, предполагая, что тут скрывается какая нибудь провокация. В барак ко мне подошел тов. Иванов. Я спросил его „почему вы сорвали побег?“. Он сообщил, что один из заговорщиков, некто Стеше, отказался от побега и возможно, что он является шпионом. На утро ко мне снова подошел тов. Иванов и сказал, что нам нужно скрыть вещи, приготовленные для побега, на что я согласился. Когда тов. Иванов подошел к умывальнику, один из арестованных произнес, „тут что то не чисто!“. Я предупредил Иванова, сказав ему, что за нами устроена слежка. Через некоторое время к умывальнику подошел французский сержант и, оторвав от умывальника доски, стал орать о побеге. Я опасался, что в случае расследования, вся беда падет на меня, как на строившего этот умывальник, но к счастью этого не было. Через тов. Давыдова мы узнали, что Стеше был шпион, пользовавшийся от французского переводчика разными поблажками. Через несколько дней после истории с умывальником, в 11 часов ночи, когда арестованные в большинстве уже спали, вдруг двери открылись и в барак ввалился конвой с ружьями на-перевес и револьверами в руках. Сержант крикнул: „ни с места“ — и начинался обыск. У кого находили гвоздь или нож из жести, тех арестовывали. Было арестовано 20 человек, которых отвели в карцер. С наступлением холодов положение арестованных ухудшилось. Недоедание, которое терпели арестованные, стало давать себя чувствовать. Заключенные получали на день: от 3-х до 4-х галет, около 1/4 банки консервов и ничтожное количество рису (около 12 золотников) и больше никаких продуктов не выдавалось. Результаты такого недоедания при наступлении холодов стали быстро сказываться. Люди начали пухнуть, стали развиваться цинга и тиф. Старший по бараку, распоряжавшийся арестованными, некто Виноградов, зверски относился к некоторым из арестованных. Памятен такой случай. Тов. Анциферов член Заводского Комитета 6-й версты, будучи болен, не мог ходить на работу. Виноградов придя однажды, стал толкать Анциферова, заставляя его идти на работу, Анциферов напрягал все усилия, чтобы подняться, но не мог. Тогда Виноградов дернул Анциферова за ноги. Тов. Анциферов слетел с нар и сильно разбился. Некоторые из нас стали упрекать Виноградова, в жестокости и неправильности действий. Он в ответ заявил: „я знаю, кого избиваю“. Тогда нами было Виноградову заявлено, что мы этот момент не забудем и постараемся ему отомстить за Анциферова и за других товарищей, которые страдают по его вине. Через несколько часов тов. Анциферов умер. Следует отметить еще один факт, показывающий, как бесчеловечно обращались с арестованными Чтобы обновить первый карцер, в него посадили несколько человек, и один из них латыш тов. Крафц в этом карцере замерз и утром был вытащен мертвым. В нашем бараке арестованных было до 700 человек. Лежали почти друг на друге, не имея одеял и никаких подстилок под собой; развелось множество насекомых; первое время их еще можно было жарить у печки, но в последствии нам запретили и это. Ко всему этому нужно еще прибавить спертый воздух, насквозь пропитанный зловонными испарениями параши Положение арестованных ухудшалось еще тем, что было недостаточно воды для питья, которую умышленно не давали запасать на ночное время. Много товарищей погибло от цинги, тифа, голода, немало было и замученных. Лазарет помещался в досчатом бараке. При сильных морозах десятки больных отмораживали себе руки и ноги. Сколько не уносили больных в „лазарет“, никто оттуда не возвращался; все они переселялись в „Могилевскую губернию“. В 20-х числах декабря 1918 года с Мудьюги было увезено нас 98 человек на ледоколе № 9. Хотя от барака до ледокола было не более 1 1/2 верст, но мы шли это расстояние больше 2-х часов. В конце-концов команде с ледокола пришлось сойти на берег и стаскивать на борт немогущих идти При переезде в Архангельск команда ледокола относилась к арестованным довольно сочувственно. Например, голодным товарищам давала имевшиеся излишки хлеба, опасаясь в то же время, чтобы французское командование не увидало этого. Нас высадили на Соборной пристани и повели в Контрразведку (Троицкий 78). Там устроили поверку и, взяв наши вещи, отправили нас в губернскую тюрьму, где нас посадили в пересыльную камеру. Здесь произошел такой случай: одним из товарищей была получена старая передача. В корзине был заплесневевший хлеб. Достаточно было увидеть его, как в одно мгновение все набросились на товарища и раздернули корзину. Получилась свалка, и в результате один из товарищей оказался задавленным на смерть. Когда мы сидели в пересыльной камере, в тюрьме была об'явлена общая мобилизация. Все арестованные были выстроены на дворе тюрьмы. Французские, английские и русские офицеры стали обходить арестованных, опрашивая каждого, где он раньше служил. Здесь необходимо отметить случай с тов. Поскакухиным: его вывели из фронта, и он недоумевал — зачем его вывели. В конце-концов оказалось, что все выведенные из фронта считались уже мобилизованными. Тов. Поскакухин обратился к начальству тюрьмы с вопросом: „зачем меня вывели?“, Тот сказал: „Вы мобилизованы“. Поскакухин возразил: „как же я могу быть мобилизован, когда мои сыновья сражаются на красном фронте? Я против своих сыновей сражаться не буду. Кроме того, я комиссар Красной дивизии“. В ответ один из офицеров сказал: „это ничего не значит: если вы дадите слово, что будите честно служить в рядах белой армии, то все ваши проступки будут вам прощены“. Тов. Поскакухин наотрез отказался идти против товарищей, которые сражаются в рядах красной армии. Тогда приказали поставить его обратно во фронт, а начальник тюрьмы Брагин сказал: „тебе, собака, придется сгнить в тюрьме“. На это Поскакухин возразил: „хотя сгнию, но буду честно служить красным“. Один генерал подошел ко мне и спросил, где я служил. Узнав, что я бывший председатель Арх. Уисполкома и что я раньше служил во флоте, он со злобой плюнул и прошел мимо. Всего было мобилизовано около 180 ч. Их поместили в отдельную камеру, предупредив, что завтра всех их поведут в казармы, где они будут на свободе. После этой мобилизации нас водворили обратно в тюрьму и, продержав 5—6 дней в пересыльной камере, перевели, во 2-ю камеру. Затем вскоре перевели в первую камеру, стены которой промерзли насквозь. Здесь арестованные спали прямо на полу; ни нар, ничего, на что можно было бы опереться, здесь не было; теснота была такая, что с большим трудом удавалось прилечь на полу. В результате начался тиф. Первым был увезен тов. Степанов, рабочий судоремонтного завода. Вторым заболел тов. Поскакухин; через несколько дней последний был отвезен в больничный городок. Двухмесячное сиденье в тюрьме и цинга настолько подорвали мое здоровье, что я не мог ходить даже при помощи двух костылей; настолько опухли ноги. Я неоднократно обращался к тюремной администрации с просьбой перевести меня в другую камеру, но все просьбы были безрезультатны. И только благодаря ходатайства тов. Ковалева, которому мне удалось передать записку, меня перевели в больничную камеру, где я заболел тифом. Больные ухаживали за мной. Однажды в камеру вошел врач. Я обратился к нему с просьбой перевести меня в лучшее лечебное заведение, т. к. здесь больные не получали никакой медицинской помощи. Врач, узнав что я служил раньше в дивизионе подводных лодок, сказал: „мы с вами сослуживцы“ и тут же пообещал позаботиться о переводе меня в Больничный городок. При отправке в больничный городок нас на носилках выносили на приготовленные дровни, т. к. мы не могли двигаться. На дровни нас положили друг на друга; на меня был положен один казак, который не мог шевелиться и сверху давил меня своей тяжестью. Присутствовавшая при нашей отправке тюремная администрация говорила, что „зря нас увозят т. к. мы и здесь сдохли-бы и что по отношению к нам совершенно излишни такие любезности“. Когда нас привезли в Больничный городок, то в течение двух часов продержали на улице, пока не нашли фельдшера, который мог бы принять нас в барак. В бараке нас положили в коридор. Здесь ко мне подошел тов. Валявкин, который, увидев меня, стал просить сестру, чтобы меня положили в одну палату вместе с тов. Поскакухиным, где находилась одна свободная койка. Лишь благодаря доброте этой сестры милосердия я попал в эту палату. Сначала меня посадили в ванну, откуда я в бессознательном состоянии был положен в койку. Проснувшись утром, я почувствовал, что мне страшно хочется пить. Тов. Валявкин спросил меня: хочу ли я есть и сказал, что получает молоко и прочие продукты. Я попросил стакан молока. Он охотно предложил мне два стакана молока, которые я с жадностью выпил. Значительную помощь оказывали мне тов. Поскакухин и один уголовник тов. Рудин, которые два раза в день растирали мои ноги. Только после 15-ти дней моего пребывания в Больничном городке, я стал свободно ходить на ногах без помощи костылей. Хорошее отношение к больным было со стороны врача Ольшванга и со стороны низшего медицинского персонала, — сиделки и сестры милосердия сочувствовали нам, и несмотря на строгие распоряжения тюремной администрации, старались облегчить наше положение. После 15-ти дневного пребывания в Больничном городке, нас перевели в Кегостров на бывший Кыркаловский завод, а потом оттуда в лазарет для выздоравливающих от цинги и тифа. На второй день пасхи было получено распоряжение перевести нас обратно в Губернскую тюрьму. Всех достаточно поправившихся пешком отвели в Губернскую тюрьму, где нас опять поместили в пересыльную камеру. Здесь для нас наступили кошмарные дни. В течение пасхальной недели каждый день сажали в „смертную“ камеру людей, которых присуждали к расстрелу. Ночью появлялся конвой, слышался крик и стук оружия. Этот шум сильно волновал нас, находящихся в соседней камере. Обычно на следующее утро некоторым из нас приходилось убирать одежду товарищей, уводимых на расстрел. В течение одной пасхальной недели было расстреляно 90 человек. Потом из пересыльной камеры нас перевели во вторую камеру. Там мне пришлось сидеть с Поскакухиным и другими товарищами, нас гоняли на работу, и мы радовались этому, т. к. могли дышать свежим воздухом. Потом из 2-й камеры, нас перевели в 24-ю, где пришлось встретиться с новыми товарищами, привезенными из Холмогорского уезда. За время сидения в этой камере произошел такой случай: в субботу после вечерни, которая регулярно каждую субботу служилась в тюремной церкви, помощник начальника тюрьмы Ваюшин вызвал двух товарищей: один из них был народный учитель Феликсов из Ненокской волости, а другой Шабунин, председатель Волисполкома из Шенкурского уезда. Их повели в тюремную контору и через несколько минут вывели оттуда. Т. Феликсова привели в тюремную церковь, где священник хотел дать ему причастие. Арестованные в соседних камерах слышали все, что происходило в церкви. Слышен был крик Феликсова: — „проклятый, ты вымой руки в моей чистой крови, а потом подноси мне это проклятое зелье“. После этого послышался стук прикладов Феликсова и Шабунина волоком потащили вниз по лестнице и, посадив на автомобиль, увезли. Минут через 15 на мхах была слышна стрельба. В последствии арестованные крестьяне Пинежского уезда, которые были вызваны для рытья могилы, рассказывали нам про геройскую смерть этих двух товарищей. Когда их поставили лицом к яме, они повернулись лицом к расстреливающим и громко закричали: „Да здравствует революция и Советская власть!“ Залп сразу сразил их, и они упали в яму, после чего были быстро засыпаны землей. Крестьянам, засыпавшим их землей, было строго настрого наказано никому об этом не говорить. В тюрьме мне привелось познакомиться с тов. Терехиным, бывшим председателем Комитета с ледокола „Святогор“, также расстрелянным белыми. Нельзя обойти молчанием один случай с неизвестным мне товарищем, который был приговорен к смертной казни и находился в одной из камер во 2-м этаже тюрьмы. Когда пришли за ним, он не хотел даться в руки палачам: схватил скамейку и бросился на конвойных. Конвой, испугавшись, разбежался, а товарищ вскочил на окно и закричал: „кровопийцы, придет час народного суда и расправятся с вами за убитых здесь товарищей“. Был дан залп, и он был ранен. Конвой боялся подступиться к нему и его пристрелили через „очко“ в дверях камеры. Тюрьма вся была взволнована этим происшествием. Утром чистили камеру, в которой произошло это подлое убийство; лужи крови были на полу. Стены были тоже запачканы кровью. Видно было, что несчастный в агонии хватался за них. Я был свидетелем геройской смерти т. Ларионова, бывшего начальника отряда в Печоре, которого я хорошо знал по Мудьюге. Тов. Ларионов с его товарищами, был расстрелян во дворе тюрьмы. Здесь их было расстреляно 7-мь человек. Расстреливал их союзный конвой из англичан, французов, русских, итальянцев и сербов; Сначала объявили смертный приговор для первых трех, которые должны были быть расстреляны в первую очередь. Остальные стояли тут же, дожидаясь своей очереди. Когда спросили у тов. Ларионова, что есть у него передать родным, то тов. Ларионов снял с руки кольцо и сказал: „если не украдете, то передайте сестре“. Затем офицер спросил у него, что не желает ли он, чтобы ему завязали глаза. Но это тов. Ларионов сказал: „если вам совестно, то можете себе завязать глаза, а мы сумеем умереть и с открытыми глазами“. Затем он сказал: „если у вас осталось еще немного человеческого чувства, то дайте закурить перед смертью“. Это желание тов. Ларионова было исполнено; один из офицеров дал ему папироску. Через некоторое время раздался залп и товарищи упали. Тов. Ларионов после залпа был еще жив и просил скорее докончить его. Один из офицеров, немного помедлив, не торопясь подошел к нему и выстрелив из револьвера в упор, прикончил его. После этого были расстреляны и остальные 4 человека, которые были в отряде т. Ларионова. Трупы их двое суток валялись около тюремного забора. Нас стали гонять на работу для устройства аэродрома, который находится за батальоном. Первое время, английский конвой обращался с нами зверски, но потом удалось несколько распропагандировать его, и отношения к нам смягчились. Некоторые товарищи могли объясняться с конвоем, как например, т. Шербаков, который недурно говорил по-английски, и конвой стал относиться к нам довольно хорошо, даже стал давать нам сигареты и предметы продовольствия. Проявлять свое сочувствие к политическим заключенным конвой имел возможность только во время работ, т. е. не на глазах администрации. Узнав о таком отношении конвоя к политическим заключенным, тюремная администрация распорядилась, чтобы политических арестованных на работу больше не посылали. Стали выгонять на работу только уголовников. В двадцатых числах августа нам, членам Уездного Исполнительного Комитета,—мне, Лисину, Давыдову, Коробову и Звягину были вручены обвинительны акты. Мы привлекались по 102 ст. 2-й части Уголов. Положения о наказ. В последних числах августа, когда все говорили об уходе союзников, городское и земское собрания тоже говорили о широкой амнистии арестованным, но на самом деле никакой амнистии не было. Суд приговорил меня на 10-ть лет каторжных работ с лишением всех прав состояния. После суда нас поместили в каторжанскую камеру, где иметь связь с остальной тюрьмой было уже трудно. В первых числах сентября нас несколько человек снова увезли на остров Мудьюг. К этому времени на острове Мудьюг всего арестованных было сосредоточено около 400 человек. По приезде на Мудьюг мне сразу же удалось встретиться с тов. Поскакухиным, который высказал мне свою мысль об организации побега, на что мною было дано согласие. Через несколько дней после приезда на остров Мудьюг я получил из каторжасского барака извещение, что я избран в Совет пяти по организации побега. На меня была возложена переправа и организация активных товарищей, сидевших в одном со мною бараке. В совет были избраны: т. Поскакухин, тов. Коновалов, тов. Бечин, тов. Молчанов и я. При первом свидании с женой мне удалось узнать, что сено с острова Мудьюг не все вывезено. Было решено сделать восстание и разбежаться. Первый день восстания был назначен на 13 сентября, ночью. Восстание должно было начаться с первого каторжанского барака, где часть часовых решила перейти на нашу сторону, но какой-то неизвестный нам провокатор сообщил о нашем замысле тюремной администрации. Утром, выходя из барака, мы узнали, что дело проиграно, т. к. конвой был усилен и помощник начальника тюрьмы—Ваюшин сидел на мне, держа винтовку наготове. 14 числа нам стало известно, что часть арестованных будет отправлена на Иоканьгу, а часть за границу в Англию и Францию. Не желая больше испытывать на себе прелести белогвардейского и англо-французского режима, мы решили сделать восстание в ближайшие дни. Утром 15 сентября мною была передана записка тов. Поскакухину, в которой я писал, что нужно сделать восстание или сегодня, или никогда, т. к. нас все равно продадут. В 12 часов дня я получил ответ от Поскакухина, который писал: „сегодня в час дня обезоруживай свой конвой“... Мною было сообщено об этом товарищам, которые готовились к побегу. В час дня пришел конвой и стал выгонять нас на работу. Опять зародилось сомнение, что кто нибудь снова выдаст нас. Выйдя на работу, я взял с собой, для всякого случая, табак и спички Нас заставили рыть песок за большим досчатым бараком, где находились товарищи Софронов и Петров. Мне не работалось; бросив несколько лопат песку, я попросил у часового закурить. В этот самый момент раздался выстрел со стороны Каторжанского барака; я бросился на часового и, вырвав у него винтовку, ударил его прикладом и закричал, чтобы открывали барак. Тов. Зыков (из Онежского уезда) быстро подскочил к бараку, выдернул засов и закричал. „товарищи! вылезайте! свобода!!“ В это самое время конвой начал обстрел бараков. Нами был обезоружен второй часовой, который был на вышке. Остальные часовые бросились бежать по направлению к южной оконечности острова. Мы быстро перелезли через проволочные заграждения, и я закричал другим товарищам, чтобы они перехватили часовых, которые бежали к южному берегу, отняли-бы у них оружие и воспользовались им. Как раз в этот момент я услышал окрик: „Тов. Стрелков, вас зовет тов. Поскакухин“. Не рассуждая ни одной минуты, и перелез обратно через проволочные заграждения и пошел к Поскакухину, который сказал мне, что мы пропали, т. к. большинство арестованных из бараков не вылезло, а залезло под нары, боясь быть убитыми. Многие товарищи лежали убитыми около нашего барака, в том числе и Сумкин (из Пинежского уезда). Когда тов. Поскакухин сообщил мне о таком положении дел, мы вместе бросились в барак, подбодряя товарищей действовать энергичнее. Партия человек до 50 бросились по направлению к конвою, он встретил нас залпами. Тогда мы бросились в атаку в рассыпную; хотя были убитые и раненые, но число их было незначительно. Когда сгруппировались около среднего проволочного заграждения, по нам был дан залп, и мы понесли значительные потери. Потеряв надежду на разоружение конвоя, мы решили спасаться, кто куда может. Пулемет, который был на втором этаже здания, был испорчен и замок от него украден, и только благодаря этому обстоятельству нам удалось избавиться при бегстве от сильного поражения. С трудом пришлось перелезать через проволочные заграждения, которые рвали наши руки и ноги, но сила воли подсказывала нам, что нельзя останавливаться ни на минуту. Помню, как тов. Чупров (из Печоры) стал прятаться под досками, которыми были загорожены кухонные котлы. Я крикнул тов. Чупрову, чтобы он здесь не оставался, и тов. Чупров бросился к проволочному заграждению. Перебравшись через проволочные заграждения, мы решили бежать к южному берегу, чтобы захватить находящийся там склад оружия, но на пути нас стали обстреливать со створной башни и из казарм, находящихся в южной оконечности острова. В Галочной Лахте бежавшие надеялись захватить карбаса, которые приехали за сеном. К их счастью, карбаса там оказались. Беглецы сели в них и стали отплывать от берега, направляясь на другую сторону залива Я, выбившись из сил, решил бресть через залив, надеясь, что на пути меня подберут мимоидущие карбаса. Когда я пробрел расстояние около $11/2$ верст, мне пришлось схватиться за кол одной из рюж и я повис, т. к. вода стала быстро прибывать и ноги мои не стали хватать дна. Табак и спички я положил в шапку. Готовясь к побегу, я запасся двумя порошками стрихнину, чтобы в критическую минуту не даться живым в руки белогвардейцев. Товарищи бежали к карбасам, прося сидевших там взять их с собой. Все хотели удрать с „острова смерти“. Некоторые товарищи кричали, что по острову пущен конный разъезд для уничтожения бежавших. Собравшись с последнею силой, я стал кричать товарищам, плывшим на последнем карбасе. Здесь оказались тов. Поскакухин и т. Андрианов, настоящая фамилия последнего Воронцов-Дашков. Он племянник бывш. наместника Кавказа Воронцова-Дашкова. Услыхав крик, товарищи узнали меня по голосу и привернули за мной. Когда меня подобрали, я направил парус и, сев на руль, велел сделать крен на левый борт, расчитывая, что при таком положении карбаса, пули с острова не могут попасть в лежащих внутри карбаса товарищей. Переехав на другой берег, мы забрали все, что имелось в карбасе: там нашелся один котел, одна смоленная банка, служившая для отлива воды, 32 картофелины и топоры; как только мы пристали, так стали рубить телеграфный столб, чтобы прервать сообщение между Мудьюгом и Архангельском. Товарищи, приехавшие раньше нас, присоединились к нам. Таким образом нас собралось партия в 32 человека. Я повел партию по направлению к Пинеге и взял направление на восток, определяя путь по сучьям леса. Таким образом мы отправились в путь по лесам и болотам без крохи хлеба, имея лишь в своем распоряжении 32 картофелины. Мы решили эти картофелины ни в коем случае не расходовать и давать их только тем товарищам, которые очень слабы. Первую ночь мы ночевали у реки Ульмицы. Поздно вечером были слышны 3 залпа со стороны острова Мудьюг. Для нас стало ясно, что на острове, после нашего побега, началась расправа с оставшимися товарищами. На другой день рано утром мы снова отправились в путь под осенним проливным дождем. В течение 3-х дней мы шли без особых приключений, все время питаясь ягодами и грибами, которые жарили прямо на огне. На четвертые сутки тов. Рюмин стал себя чувствовать плохо. Это заставило нас в этот день рано остановиться на ночлег с тем, чтобы дать отдохнуть тов. Рюмину. Но на утро (на 5-е сутки) оказалось, что никакой отдых тов. Рюмину не помог: когда двинулись в путь, то около полудня тов. Рюмин определенно заявил мне, что дальше он двигаться не может. Мы решили устроить обед из собранных грибов и немного отдохнуть. Разложив костер, мы немного закусили грибами без соли, без хлеба, но тов. Рюмин и после отдыха двигаться дальше не мог: нога его почернела и распухла, как бревно. Тогда решили устроить носилки и поочередно нести его: срубили длинную жердь и на петлях подвесили к ней носилки, покрытые мхом и травой. На эти носилки положили т. Рюмина и понесли его дальше. Идти было чрезвычайно тяжело: измученные, бессильные, мы шатались под тяжестью ноши и еле-еле пробирались сквозь густую чащу. Ветви деревьев хлестали нас по лицу. Местами приходилось прыгать с кочки на кочку, при чем носилки раскачивались из стороны в сторону, то ударяясь о стволы деревьев, то зацепляясь за сучья и ветки. В ушах не смолкали стоны и крики раненого. Мы несли его поочередно и, наконец, совершенно выбились из сил. — Товарищи! умолял нас раненый: не мучьте себя и меня! Нет сил больше терпеть. Оставьте меня! Положите на землю... Дайте мне спокойно умереть После небольшого совещания решили оставить т. Рюмина. Устроили ему шалаш, нарубили дров, оставили спичек, топор и насобирали грибов. Жутко было наше прощание с ним. Мы знали, что больше никогда уже не увидим его. Беспредельная жалость к погибающему, бессильная злоба на судьбу, пламенный гнев против белых палачей, виновников наших страданий и мук---все это вместе волновало нас, когда мы поочередно пожимали руку оставляемому, говоря ему последнее „прости“. У многих на глазах стояли слезы. А он, радуясь тишине и покою, с просветлевшим лицом, лежал на земле, жал нам руки и шептал: — Идите, идите. Не беспокойтесь обо мне! Я смерти не боюсь! Как хорошо! Вот скоро и конец... И мы пошли, оставив его умирать в дремучем лесу. Много времени спустя крестьяне нашли в лесу шалаш, а в нем почерневший, разложившийся труп. Кругом царила лесная тишина. Только деревья глухо шумели вокруг, точно пели страдальцу похоронные гимны. Идя дальше, мы у реки увидели сенокос. Под одним из стогов сена нами найдена была сбруя, что показывало, что тут неподалеку находится крестьянин. Выслали разведку во главе с тов. Дьячковым. Через некоторое время разведка доложила, что на другой стороне реки у избы видна лошадь и ходит человек. Решили захватить этого человека. При опросе оказалось, что он из деревни Лодьмы, по фамилии Рекин И. М.; он приехал закончить свой сенокос. Мы предложили ему указать нам тропинку, ведущую к озеру Лодьмозеру, все время наблюдая, чтобы он не повел нас в другую сторону и не привел к белогвардейцам. Когда он привел нас к тропинке, ведущей к Лодьмозеру, мы решили его отпустить, а сами пошли дальше по направлению к Лодьмозеру. На сумерках нам встретились в лесу два молодых человека. Мы их остановили и спросили, откуда они и куда идут? Оказалось, что они идут с просек, которые проводились в лесах. Мы заставили их переночевать вместе с нами. Они умоляли нас отпустить их, опасаясь за свою жизнь. Мы всячески старались им доказать, что мы ничего худого с ними не сделаем. Оставили же ночевать их с той целью, чтобы они вернувшись в деревню, не могли никому рассказать о встрече с нами в лесу и чтобы нас не смогли таким образом догнать. Переночевав с нами ночь, они утром любопытствовали, что мы за люди? Догадаться было не трудно, т. к. большинство из нас было в тюремных одеждах. Утром мы их отпустили. Около полудня мы уже пришли к озеру, на берегу которого виднелись брошенные старые дома. Мы сделали в них обыск, желая найти там что нибудь. Обыск увенчался успехом, т. к. мы нашли там около $1/2$ пуда грязной соли, затем старые ведра, которые были для нас весьма ценной находкой, т. к. мы теперь имели возможность варить грибы по человечески, а не жарить просто на огне. Имея соль и ведра, мы устроили первый праздничный обед на берегу озера, где оказалось множество ягод. Пообедавши, мы снова двинулись в путь и следующую ночь переночевали на другом берегу того-же озера. Утром двинулись снова в путь. Опять один из товарищей обессилел. Мы так же, как и Рюмина оставили его на произвол судьбы, посоветовав вернуться обратно к озеру, где его могли найти крестьяне. Его дальнейшая судьба для нас неизвестна. Оставив его, мы снова двинулись в путь. Таким образом нас из 32 человек осталось 30 чел. На 11-й день нашего путешествия встретились на пути топкие болота, по которым пришлось идти в течение целого дня. Чтобы не утонуть в этих болотах, приходилось падать на живот и на животе переползать топкие места. На 12 сутки нашего путешествия мы разделились на несколько партий. Моя партия состояла из 17 человек. Оставшаяся партия разделилась еще на две партии. В одной вожаком был тов. Поскакухин, в другой товарищ Городов. На следующий день, т. е. на 13-е сутки, мы попали на магистральную просеку, которая вела к Пинеге. Мы пошли по этой просеке. Здесь нам пришлось преодолеть много препятствий---переходить через красногорские хребты, через котловины, На 15-е сутки мы вышли против города Пинеги; я не знал города Пинеги, но другие товарищи, как например Тиронов, определили, что это город Пинега. Дальше путь для нас был неизвестен. Мы попали к одной водяной мельнице, которая находилась около ручья Спрятавшись в овраге, мы решили забрать с мельницы хлеб Мы взломали замок, но в мельнице ничего не нашли, кроме пыли, которая сметается обыкновенно при размоле зерна. После этого нами решено было отправиться в разведку с целью узнать, кто здесь, красные или белые. Я и тов. Синицин, одетые в английскую форму, направились к деревням. Было темно. Придя в одну из деревень, мы стали проситься переночевать в одной избе, но вышедшая на наш стук женщина сказала, что у нее больная мать и она нас пустить не может. После заданного ей вопроса, кто здесь, красные или белые --- она стала разговорчивей. Когда я сказал ей, что мы скрываемся от красных, она посоветовала нам идти к коменданту, где мы можем быть накормлены, чего не бывает у этих „дьяволов красных“. Таким образом мы узнали, что место занято белогвардейцами. Поблагодарив ее, мы пошли по деревне и невдалеке от мельницы увидели мельника, он прошел, не обратив на нас внимания. После него нам встретился патруль около 4 человек, идущий с фонарем. Нам было некуда деваться, пришлось идти прямо на него. Когда они поравнялись с нами и осветили мне лицо фонарем, я сказал: „что, земляк, своих не узнаешь“ мы прошли мимо, а они, поднявши фонарь, стали смотреть нам в след. Не подавая им повода думать, что мы боимся преследования, мы шли быстрыми шагами и, завернув за угол дома, пустились бежать по направлению к гумнам. В темноте мы сбились с дороги, по которой мы шли вперед. Повернув обратно, мы, наконец, нашли дорогу, разыскали товарищей, которые из забранных на мельнице опашек варили себе кашу. Мы сказали им, что нам нужно поспешить в лес, т. к. здесь белогвардейцы и снова двинулись в путь, держась в темноте друг за друга. Ночевали в одном овраге. На следующий день утром пошли по сенокосным лугам, причем встретили на пути речку, которую перебрели в брод. Идя по тропинке, вдруг услышали окрик: „стой! ни с места! стрелять буду!“. Все бросились в сторону. Когда забежали в лес, то стали рассуждать, кто же там мог быть? Я шел сзади, а впереди шел тов. Синицин. После проверки оказалось, что его среди нас нет. Тогда мы решили выручить тов. Синицына, но через некоторое время он сам вернулся и рассказал, что окрикнувший нас мужчина ходил пилить дрова; он сделал вид, что вынимает револьвер из кармана, а тов. Синицина ударил его по лицу и, бросившись бежать, пришел к нам. Наша партия разделилась на две части, нас 6 человек пошло в лес; здесь мы приготовили обед из ягод и грибов. Вдруг мы услышали стрельбу в лесу и на берегу реки; мы быстро скрылись в кусты, а стрельба продолжалась. Для нас стало ясно, что обстреливают товарищей, которые отделились от нас. Я решил обследовать реку, чтобы узнать---можно-ли переправиться на другой берег. Мы быстро двинулись к реке. Выстрелы продолжались. Видно было, что стреляют в нашем направлении. Выяснилось, что река глубока, перебрести ее нет никакой возможности. Пришлось вернуться обратно. Стрельба все продолжалась и несколько пуль легло около меня, немного правее; я лег на живот и через некоторое время стрельба совершенно прекратилась. Вернувшись к товарищам, которые сидели в кустах, я сообщил им, что переправиться сейчас через реку нельзя, а нужно ожидать для этого более благоприятного времени и сидеть в кустах. Так как вокруг нас было чистое место и нас могли окружить,---мы решили, что в случае, если нас будут разыскивать в кустах мы будем сидеть смирно, пока не подойдут к нам в плотную и тогда бросимся на врагов, чтобы обезоружить их. Иного выхода не было. К счастью, стрельба прекратилась, и дальнейшее сиденье в кустах стало бесцельным. Один товарищ выбежал из кустов, но стрельба не повторилась. Потом все выбежали по направлению к лесу. Только что вышли на берег речки, как услышали окрик: „Товарищи, идите сюда“, окрик был со стороны избы; мы узнали, что это свои товарищи, которые отделились от нас и теперь сидели за очисткой грибов. Устроили совещание, на котором товарищи решили, что переправу на другую сторону реки нужно сделать вечером, но я настаивал на том, что переправиться нужно сейчас; нас не окружили только потому, что белых было мало. В Пинеге же находятся войска, которые могут прибыть сюда через два часа Все согласились с моими доводами и решено было немедленно переправляться на лодке, которая находилась около избы. Переправившись четыре раза через Кулой, товарищи из своей партии потеряли трех человек: т. т. Тиронова, Андрианова (бывшего Воронцова-Дашкова) и Суханова. Впоследствии оказалось, что тов. Андрианов был пойман в Пинеге и там расстрелян, а т. т. Тиронов и Суханов благополучно добрались до красных. Переправившись через Кулой, мы оттолкнули лодку от берега, чтобы скрыть свои следы. На том берегу реки нами был обнаружен телефон, но мы решили не обрезать его, т. к., по всей вероятности, белые пошли бы налаживать связь и нас могли-бы найти. Переночевав, мы утром снова отправились в путь. Переходя тракт Пинега---Мезень, вдруг заметили едущий по тракту кавалерийский отряд. Я крикнул: „товарищи, ложись!“. Мы залегли, и вскоре отряд показался. Он состоял из 20 конных; впереди бежала собака. Все товарищи вели себя спокойно и лежали, за исключением тов. Кичина который растерялся и стоял, как столб, в нескольких саженях от тракта. Благодаря счастливой случайности отряд проехал мимо, не заметив его. Как только отряд проехал, мы быстро побежали по лесу с тем, чтобы скрыться. Пройдя некоторое расстояние лесом, мы повернули по южной просеке по направлению к реке Пинеге. Здесь на болотах оказалось много крупной клюквы. Шли по болотам все время с опаской и вдруг услышали рубку в лесу. Некоторые товарищи хотели захватить дровосека и от него узнать общее положение, но это решение пришлось отклонить, т. к. тут могла оказаться и разведка. Когда пошли по просеке, то убедились что разведка здесь часто ходит, т. к. по следам видно было, что ходившие имели сапоги с подковами. Для нас стало ясно, что здесь ходила белогвардейская разведка. Повернув обратно на восток, двинулись дальше. Только вечером остановились для ночлега. Со стороны Пинеги в деревнях слышны были мычание коров стук и сигналы на рожке; последнее говорило нам о близости фронта. По сигналу можно было определенно установить, что здесь белогвардейские войска. Мы отыскали один из оврагов и решили переночевать в нем. Ночью был сильный мороз, но разводить огонь вблизи фронта было нельзя. Решено было собрать кучу валежнику, чтобы хоть несколько согревать руки и ноги. Мы просидели всю ночь и только перед утром задремали. Вдруг меня разбудил тов. Снешев и сообщил, что слышен шум. Мы прислушались, и для нас стало ясно, что по реке Пинеге шел колесный пароход. Решили следовать вперед. Это было самое трудное утро из всего нашего путешествия. Осока, замерзшая земля и кустарник резали наши ноги. Раны на ногах уже стали загнивать. Решено было двигаться быстро. Подошли к одной из деревень, в которой царила полная тишина. Решили послать в деревню одного из товарищей для разведки. Был послан тов. Красильников, который вскоре вернулся и сообщил, что деревня пуста Во время отсутствия тов. Красильникова мы услышали 2 выстрела, неизвестно кем произведенные; это давало повод предполагать, что невдалеке находится белогвардейская застава. От деревни быстро направились в путь и по разным признакам узнали, что уже началась между фронтовая полоса. Пройдя некоторое время, вышли к следующей деревне. Все окружающее говорило за то, что деревня брошена и что в ней, по всей вероятности, нет никого. Зайдя в деревню, товарищи решили здесь остаться для подкрепления сил и ночевки. Я решил идти дальше; со мною пошли 4 человека Через некоторое время, мы пришли в следующую деревню; эта деревня называлась Торома, и в ней мы решили переночевать. Начали искать, чего-бы поесть. Нашли в одном погребе картофель и 20 банок сгущенного денатурату. Решили устроить обед. Для этого мы выбрали баню, которая была на берегу реки. Заткнув вечером все щели, стали готовить обед из картофеля и репы; исправно закусив, мы притащили соломы и решили здесь переночевать. Настроение у всех было весьма приподнятое; один товарищ пришел в такое благодушное настроение, что предложил даже выпить с дороги денатурату, но это предложение было отклонено. Было решено денатуратом вытереть себя, чтобы подгорели раны и не так сильно ныли. Утром, когда солнце стояло уже высоко, послали одного человека в разведку, который, вернувшись, сообщил, что в деревне все тихо. Пошли дальше и шли фронтовой полосой Наконец, увидели человека, едущего через реку и решили спросить у него, где мы находимся, и кем занята эта местность. Когда мы подходили к нему---вдруг услышали окрик:—„стой“! Мы увидели часового. Он спросил нас: „кто вы такие“? Мы в свою очередь спросили его: „кто ты?“ Он отвечал: „часовой“. Мы дальше спрашиваем его: „белый или красный?“ Он сказал: „Что, вам белых нужно?“ Мы продолжали спрашивать: „ты не врешь?“ Часовой с гордостью отвечает: „смотрите, у меня ни погон, ни кокарды нет“. Убедившись, что тут красные, мы сообщили часовому, что мы каторжане, бежавшие с острова Мудьюг. Часовой сказал: „погодите, я сейчас вызову разводящего“. Но один из красноармейцев крикнул нам, чтобы мы шли без всякого разводящего, Здесь я встретился с тов. селиверстовым, сидевшим со мной в тюрьме, а потом на острове Мудьюге. Нас пригласили пить чай, дали достаточно хлеба, селедок, махорки и мы почувствовали, что попали в родную семью. Мы вспомнили о товарищах, которые отстали от нас, и просили ротного командира послать навстречу им разведку; он послал разведку числом до 10 человек. О нашем приходе было немедленно сообщено в штаб полка на Труфанову гору, откуда было дано распоряжение тов. Смелковым доставить нас в штаб полка. Мы туда отправились. Там сразу-же нас опросили: кто куда желает? Мы изъявили желание поступить в ряды красной армии. Тов. Семелков сказал мне, что он отправит меня в распоряжение штаба бригады. Тут нас накормили обедом и тов. Орлеанский дал мне пару белья и свою шинель с тем, чтобы доехать до штаба бригады, который находился в деревне Чакулы. Подали лошадь, на которой я и отправился в штаб бригады. В штабе бригады я встретился с тов. Кудриным, командиром бригады, и тов Кулаковым, комиссаром бригады. После опроса и некоторой беседы, меня отправили к начальнику комендантской команды, который оказался Михаилом Киприяновым, успевшим уже перебежать к красным из Дайеровского полка белых. Тов. Киприянов принял меня по товарищески, и я у него остановился. На следующее утро, когда я еще спал, в комнату ввалился тов. Поскакухин, весь оборванный, в каторжанской одежде. Он сообщил мне, что его группа также благополучно прибыла и осталась в деревне Лаче. Вскоре тов. Поскакухина отправили в распоряжение штаба дивизии 6-й армии, а я получил предписание прибыть в Шенкурск в распоряжение Губисполкома. Источник: (1925) Сборник Истпарта Архангельского губкома РКП(б) - Стр. 30-48